Темный ангел одиночества - Инна Бачинская

Евгений не отвечал. Он пьянел мгновенно даже от благородных напитков, а напиток в сторожке был самопалом жуткого сизого цвета и запредельной крепости. Он откинулся на скамью, не успев закусить салом с хлебом и луком, и вырубился. Мужчина посмотрел с сожалением, даже презрительно. Налил себе снова. Выпил. Крякнул. И задумался о жизни, о ее бренности, о непознаваемом, которого навалом, особенно в ночь перед Рождеством, да еще в таком месте. Плодом раздумий был вывод о том, что баба эта… то есть женщина… даже не женщина, а дух… и было оно ангелом-хранителем этого слабака. Некоторое время он рассматривал храпящего Евгения. Дубленку тот так и не снял, шарф сбился за ухо, рот некрасиво приоткрылся. Храп был не молодецкий, как храпели мужики в семье спасителя, а какой-то скулящий, с присвистом. Слабак, подумал мужчина. И вот этому назначен такой ангел! Рыжий, с синими глазами! А какой ему самому ангел назначен? Какой-нибудь задохлик. По закону компенсации. Во-во! Этот по слабости все время нарывается, ему и ангел сильный полагается, а ему… мужчину звали Слава, а ему, Славе… то-то и оно. Он посмотрел задумчиво на свои пудовые кулаки, перевел взгляд на ружье… Он и сам в случае чего. Еще и ангелу подмогнуть сможет в случае чего… правда, он сам… этот, как его… агностик, но черт… то есть, кто ж его знает… может, и существуют… они. И он, Слава, своими собственными глазами… сподобился… вот!

Ночью снегопад прекратился. Слава вышел на крыльцо проветриться. Бутылек он прикончил и теперь чувствовал, что надо проветриться. Небо посветлело уже, и звезды поблекли. Сторожку замело по крышу. Тишина звенела. Воздух был ледян до дрожи и сладок. Слава почувствовал, как защипало в глазах. Он раскинул руки и заорал:

– Э-э-эх! Жизнь моя!

Он кричал еще что-то, нисколько не стесняясь – ночью на кладбище пусто, даже одичавшие собаки попрятались. Рев вырывался из его молодецкой глотки, он и сам не знал, чего орет, но что-то требовало выхода, мощно рвалось наружу, уходило в небо – не то благодарность за то, что жив, не то вопрос: а что дальше? Эхо металось между белых памятников, улетало в лес и пропадало среди деревьев.

Покричав, Слава, опустошенный, благостный, невесомый, вернулся в сторожку, повалился на топчан и уснул сном праведника, как провалился.

Евгений очнулся ранним утром и повел взглядом, соображая, где находится. Обстановка была, мягко выражаясь, не того-с. За занавеской храпели так, что дребезжали стекла в маленьком оконце. Голова раскалывалась, и Евгений с трудом припомнил вчерашний вечер. Собаки! Или волки. Он посмотрел на изувеченный рукав дубленки. Потискал в ладонях лицо. Нелепая история. И вдруг вспомнил – женщина! Он стащил себя с лавки, охнув от боли в отлежанных боках. Скрипнув дверью, вывалился на крыльцо и зажмурился, даже рукой прикрылся – так резануло по глазам. Мир вокруг был бел, бел без полутонов, без оттенков, без теней. Первозданно бел. Таким же белым было небо. Дорожки и памятники занесло. После некоторых усилий Евгений рассмотрел ворота, прикинул, где может быть машина и сумеет ли он запустить двигатель.

Он вернулся в сторожку, прислушался к храпу Славы. Вытащил бумажник, вывалил все, что там было, на стол, положил сверху свою визитку и на цыпочках пошел вон.

К его изумлению, бойкий тракторок уже чистил дорогу – ожидался наплыв посетителей.

Он ехал осторожно, рассматривая белый оживающий мир. Из труб потянулись прямые сизые дымы. Мысли Евгения были путаны и бессвязны. Он все время поглядывал на разорванный рукав – ведь было! И Слава с ружьем тоже был! И жуткое пойло, и хлеб с салом и луком! Было.

И женщина. Рыжая, с синими глазами. Он знал ее, но не желал себе признаваться.

Боялся? Может, и так. Господи, да что мы знаем о том, что… там? За пределом?

Выкатилось бледное солнце, снег полыхнул ему навстречу. Небо на глазах голубело, меж сугробов наметились голубые же рельефные тени.

«Ну, скажи! – приказал себе Евгений. – Ты же прекрасно знаешь! Это была… она!»

«Да что я знаю! – вскричал он мысленно. – Я ничего не знаю! Были собаки, был человек с ружьем! Была, не была… Не знаю!»

– Все во мне восстает против… я интеллигентный человек, я не страдаю кликушеством, – уговаривал он себя. – Не что иное, как классический делириум тременс кладбищенского сторожа. Горячечные видения. Вот. И больше ничего.

И тотчас стало ему тоскливо, будто отняли что-то, обещанное чудо, даденное уже и вырванное из рук.

– Марта! – сдался он, даже руками взмахнул. Машина вильнула. – Марта, я же подыхаю без тебя!

Он вспомнил не то собак, не то волков и содрогнулся.

– Марта… Марта… Марта…

Евгений плакал, шмыгал носом, утирался изувеченным рукавом, всматривался в полузанесенную снегом дорогу и думал, что… неужели есть смысл? Во всем этом? В жизни, в мире, во всем? Наверное, есть. А если есть смысл, то есть и надежда? Значит, недаром мы все тут, в одно время… И в каждом – смысл!

Смысл и надежда, повторял Евгений, не имея сил додумать и объяснить себе, что это значит.

Смысл и надежда… Мысли путались, не собрать было, Евгений тряс головой, чтобы не уснуть, даже укусил себя за руку…