Незнакомцы в поезде - Патриция Хайсмит

— Хотел узнать побольше о Чарльзе Бруно. Не подозреваешь ли ты его в чем-нибудь. А еще, что было в марте.

— В марте?

Он подошел к ней, и Анна обратила внимание, как сузились у него зрачки. После той драки в баре на одной скуле у него остались шрамы — тонкие, как ниточки.

— Он спрашивал, не подозревал ли ты, что в марте Чарльз организует убийство своего отца.

Гай не отреагировал. Лишь смотрел на нее, сжав губы в прямую линию, и на его лице не было ни удивления, ни вины. Анна отступила и прошла в гостиную.

— Надо же, какой ужас, — проговорила она. — Убийство!

Гай вынул из пачки сигарету и постучал ею по наручным часам. «Убийство…» Как мучительно слышать это слово из уст Анны. Если бы он только мог стереть Бруно из ее памяти.

— Ты ведь не подозревал? Тогда, в марте?

— Нет. Что ты сказала Джерарду?

— Думаешь, Чарльз в самом деле организовал убийство отца?

— Не знаю. Возможно. Нас это не касается. — Несколько секунд Гай даже сам верил в свою ложь.

— Ну да. Не касается. — Анна снова взглянула на него. — А еще Джерард утверждает, что ты встретил Чарльза в позапрошлом июне. Что вы вместе ехали в поезде.

— Да, правда.

— А это… имеет значение?

— Не знаю.

— Ты услышал от Чарльза что-то ужасное? Ты поэтому его не любишь?

Гай поглубже сунул руки в карманы пиджака, чувствуя необходимость выпить. Он понимал, что Анна видит его насквозь и увиливать бесполезно.

— Послушай, — быстро начал он. — Тогда в поезде Бруно признался, что желает отцу смерти. Он не излагал мне никаких планов, не называл имен. Мне очень не понравилось то, что он говорил, и очень не понравился он сам. Но я не желаю выкладывать все Джерарду, потому что не могу знать наверняка, стоит за этим убийством Бруно или нет. Пусть полиция разбирается. Из-за таких доносов иногда отправляют на казнь невинных людей.

Вот теперь ему конец. И даже неважно, поверила ему Анна или нет. Он произнес самую низкую ложь, совершил самый низкий поступок — переложил свою вину на другого. До такого не опустился бы даже Бруно. Он весь — сплошная ложь и фальшь. Гай швырнул сигарету в камин, закрыл лицо руками. И услышал мягкий голос Анны:

— Гай, я верю, что ты поступаешь правильно.

Все в нем лживо — спокойные глаза, твердая линия рта, нервные пальцы. Гай отнял руки от лица и сунул в карманы.

— Не нальешь мне бренди?

— А не с Чарльзом ты подрался тогда, в марте? — спросила Анна, отойдя к бару.

У него не было причин не солгать и в этом, но Гай не смог.

— Нет.

Анна бросила на него быстрый взгляд, и Гай понял, что она ему не поверила. Скорее всего, решила, что он вступил в схватку с Бруно, пытаясь его остановить. Наверное, даже гордилась им! Неужели она всегда будет защищать его, даже когда он совсем не хочет ее защиты? Неужели ему так и будет все сходить с рук? Впрочем, Анна не успокоится, будет снова и снова заводить этот разговор, пока не вытянет из него правду.

Вечером Гай затопил камин — впервые в этом году и в этом доме. Анна лежала на полу у огня, подложив под голову диванную подушку. В воздухе ностальгически пахло осенней прохладой. Гая наполняла меланхолия и беспокойная энергия — не та осенняя энергия юности, от которой хочется парить, а отчаянная энергия заката жизни, исступленное желание еще хоть что-то успеть. А закат уже надвигался — иначе почему грядущая кара его совсем не пугает? Джерарду известно, что они с Бруно познакомились в поезде. Разве не может он теперь раскрыть их замысел? Разве не осенит его догадка в любой момент — днем ли, ночью ли, в миг, когда его толстые пальцы поднесут ко рту сигару? И почему же они с Бруно до сих пор не арестованы? Порой у Гая возникало ощущение, что Джерард хочет собрать против них все свидетельства вины, все возможные улики, чтобы потом обрушить этот груз и раздавить их обоих. Но пусть сам Гай будет раздавлен, после него останется то, что он построил. Он снова почувствовал странную изоляцию духа от плоти и даже от разума.

А что, если их с Бруно тайну никогда не раскроют? Временами Гая охватывали ужас от содеянного и глубочайшее уныние от собственной безнаказанности, от того, что его тайна остается нерушимой, как заколдованная. Может, оттого он и не боится Джерарда, что в глубине души верит в ее нерушимость? Если до сих пор никто ее не разгадал, несмотря на их с Бруно вопиющую небрежность, возможно, тайну хранит некая сверхъестественная сила?

Анна уснула. Гай долго смотрел на гладкий изгиб ее лба, бледного, почти серебристого в свете тлеющих углей, потом склонился и поцеловал ее в лоб, нежно, чтобы не разбудить. Боль, раздиравшая его изнутри, превратилась в слова: «Я тебя прощаю». Он хотел слышать их от Анны, от нее и ни от кого больше.

В его сознании груз вины безнадежно перевешивал чашу весов. На другой чаше лежал аргумент самозащиты, и был он легче перышка. Гай убеждал себя, что совершил преступление ради самозащиты. Однако сам не знал, верит в это или нет. Если предполагать, что зло целиком захватило его душу, следует согласиться и с естественным желанием дать этому злу волю. А потому иногда он не мог не задаваться вопросом: а не получил ли он своего рода удовольствия от убийства, некого первобытного удовлетворения — которым только и мог объяснить тот факт, что человечество продолжает вести войны. Откуда берется этот неизбывный энтузиазм перед войной, если люди не испытывают удовольствия от убийства?

Этот вопрос возникал в голове так часто, что Гай уже не сомневался в верности своей догадки.