Среди восковых фигур - Инна Бачинская

Вокруг них сгущались ранние и легкие осенние сумерки, усугубленные пасмурной погодой. Саломея Филипповна молчала, глубоко задумавшись, не зная, что сказать. Отправить в монастырь? Не пойдет ведь, чувствует себя мессией… Бедный, бедный потерянный человек!

– Так и будешь… – она не закончила фразы, Мирона перебил и воскликнул страстно:

– Нет! Завершается круг, все! Устал, сомневаться начал. Нельзя мне сворачивать и идти больше не могу…

Скрывая замешательство от странных его слов, Саломея Филипповна поднялась, пробормотав, что принесет вина, и вышла. Мирона нагнулся, поднял с пола сумку из грубой сыромятной кожи, завозился внутри, переставляя и доставая что-то. Поднялся, подошел к иконам, крикнув:

– Лики семейные?

– Наши, – ответила из кухни Саломея Филипповна. – Сельский богомаз писал, брат деда. Коряво, но с душой.

– Мне нравится, старые верили, а от теперешнего новодела с души воротит. Фальшивые…

Саломея Филипповна поставила на стол кувшин с вином, позвала:

– Иди, прими. Чего ты ждешь от меня? Зачем пришел? – повернувшись, она смотрела на Мирону в упор.

– Ничего! – На лице его было странное выражение просветленного торжества, как у человека, завершившего задачу и теперь могущего отдохнуть. – Ничего не жду. Ни от кого не жду. Ничего не надо.

Он сделал несколько шагов к столу и, оказавшись у нее за спиной, резко взмахнул рукой, прижимая к ее лицу тряпку, смоченную какой-то неприятно пахнущей дрянью. Голова Саломеи Филипповны уперлась ему в грудь, и он почувствовал запах волос – они пахли травой и печным дымом. Она издала невнятный звук, тело выгнулось и опало. Он с силой прижимал ее к себе, чувствуя, как она тяжелеет и оседает…

Он с трудом дотащил ее до дивана. Кошка взвыла дурным утробным воплем, выгнула спину и спрыгнула на пол. Он принялся укладывать Саломею Филипповну, подкладывать под нее подушки, расправлять складки блузки. Сложил на груди руки, заметил серебряное кольцо на безымянном пальце левой руки, наклонился, рассматривая выбитые на нем знаки. Потом протянул руку и потрогал синюю жилку на шее, кивнул удовлетворенно. Кошка не переставала орать утробно, и он отшвырнул ее ногой. Она перевернулась в воздухе, тяжело ударилась о стену, упала и затихла.

Мирона достал из сумки двухлитровую бутыль с бензином, открутил металлический колпачок, встал и принялся широкими взмахами обливать бензином стены, стол, занавески… Облил себя и выругался. Потом рассмеялся, представив, что останется здесь и они уйдут вместе: Пигмалион и Галатея! И тогда его путь будет закончен! Двенадцать – совершенное число. Он – тринадцатый. Нового цикла не будет. Он устал… И кроме того, сомнения душу язвят. Он их гонит, но они все кружатся и не уходят. Жужжат, подлые, норовят укусить. Он не хотел идти к ведьме, те, другие, были чужие, а у них сродство душ, но нужна двенадцатая фигура… Остаться с ней? Сгореть на жертвенном костре? И тогда свобода…

Он взглянул на Саломею Филипповну – она вдруг шевельнулась и издала не то стон, не то хрип. Мирона оглянулся на темное окно, ему почудился чей-то взгляд. Поднес к глазам руки, сжал и разжал пальцы… Скрипнула дверь? Он снова оглянулся… Из черного провала дохнуло холодом, оттуда вдруг метнулась большая серая тень, и он ощутил густой запах псины. В следующий миг стальные челюсти сомкнулись на его шее, и он услышал хруст, показавшийся ему оглушительным – пес, вгрызаясь, ломал ему трахею, горло, позвонки. Мирона вяло удивился, что не чувствует боли, а только густое, влажное и горячее, бьющее толчками. Источник жизни, промелькнула мысль… Родник!

Последнее, что он увидел, были женские лица: нежно раскрашенные, полупрозрачные, с легким румянцем, они смотрели на него с ласковой улыбкой, кружились и покачивались…

Клеопатра тянула руки, обвитые змеями; жена… как ее звали? Инга! Инга улыбалась и кивала, другие, чьих имен он уже не помнил, смотрели призывно и манили.

За ними смутно виделись мужские головы с неразличимыми чертами… А поверх смотрело на него черное, мрачное, как старинный лик, осуждающее лицо Саломеи Филипповны.

Он хотел сказал ей: «Прости!» и «Спасибо!», но не сумел. Собачьи челюсти сжимались все сильнее, пес остервенело хрипел, тяжело упираясь расставленными лапами ему в грудь, и рвал, рвал, рвал… Еще миг-другой, и для Мироны все было кончено…