Пелагия и черный монах - Борис Акунин

Оказалось, что госпожа Лисицына превосходновладеет британским искусством лукинг-дауна, то есть взирания сверху вниз –разумеется, в переносном смысле, ибо ростом мадемуазель Борейко была выше. Этоне мешало Полине Андреевне поглядывать на нее поверх надменно воздетоговеснушчатого носа и время от времени делать бровями едва заметные удивленныедвижения, которые, будучи произведены столичной жительницей, одетой попоследней моде, так больно ранят сердце любой провинциалки.

– Милые пуфики, – говорила, к примеру,Лисицына, указывая подбородком на плечи Лидии Евгеньевны. – Я сама их преждеобожала. Безумно жаль, что в Москве перешли на облегающее.

Или вдруг вовсе переставала обращать вниманиена бледную от ярости брюнетку, затеяв с хозяином продолжительный разговор олитературе, которого госпожа Борейко поддержать не желала или не умела.

Доктора, кажется, очень забавлялоразворачивавшееся на его глазах бескровное сражение, и он еще норовил подлитьмасла в огонь.

Сначала произнес целый панегирик в адрес рыжихволос, которые, по его словам, служили верным признаком неординарности натуры.Полине Андреевне слушать про это было приятно, но она поневоле ежилась отвзгляда Лидии Евгеньевны, которая, вероятно, с удовольствием выдрала быпревозносимые Донатом Саввичем “огненные локоны” до последнего волоска.

Даже чудесный аппетит московской богомолкипослужил Коровину поводом для комплимента. Заметив, что тарелка ПолиныАндреевны опять пуста, и подав знак лакею, Донат Саввич сказал:

– Всегда любил женщин, которые не жеманятся, ахорошо и с удовольствием едят. Это верный признак вкуса к жизни. Лишь та, ктоумеет радоваться жизни, способна составить счастье мужчины.

На этой реплике ужин, собственно, и завершился– скоропостижным, даже бурным образом.

Лидия Евгеньевна отшвырнула сияющую вилку, таки не замутненную прикосновением к пище, всплеснула руками, как раненая птицакрыльями.

– Мучитель! Палач! – закричала она так громко,что на столе задребезжал хрусталь. – Зачем ты терзаешь меня! А она, она…

Метнув в госпожу Лисицыну взгляд, ЛидияЕвгеньевна бросилась вон из комнаты. Доктор и не подумал за ней бежать –наоборот, вид у него был вполне довольный.

Потрясенная прощальным взглядомэкзальтированной барышни – взглядом, который горел неистовой, испепеляющейненавистью, – Полина Андреевна вопросительно обернулась к Коровину.

– Извините, – пожал плечами тот. – Я вамсейчас объясню смысл этой сцены…

– Не стоит, – холодно ответила Лисицына,поднимаясь. – Увольте меня от ваших объяснений. Теперь я слишком хорошопонимаю, что вы предвидели такой исход и употребили мое присутствие в каких-тонеизвестных мне, но скверных целях.

Донат Саввич вскочил, выглядя уже не довольным– растерянным.

– Клянусь вам, ничего скверного! То есть,конечно, с одной стороны, я виноват перед вами в том, что…

Полина Андреевна не дала ему договорить: – Яне стану вас слушать. Прощайте.

– Погодите! Я обещал отвезти вас в город.Если… если мое общество вам так неприятно, я не поеду, но позвольте хотя быдать вам экипаж!

– Мне от вас ничего не нужно. Терпеть не могуинтриганов и манипуляторов, – сердито сказала Лисицына уже в передней,набрасывая на плечи плащ. – Не нужно меня отвозить. Я уж как-нибудь сама.

– Но ведь поздно, темно!

– Ничего. Я слышала, что разбойников наХанаане не водится, а привидений я не боюсь. Гордо повернулась, вышла.