Ведьма отмщения - Галина Владимировна Романова

Дверь купе вдруг поехала в сторону, и в проеме возникла крупная фигура проводницы.

– Чай будем, дорогая? – спросила женщина мягким, домашним каким-то голосом. – Есть свежие булочки и соленый крекер.

– Не хочу крекер, – шепнула Лидочка да как заревет в голос: – Ничего не хочу!!!

– О-оо, как тут все запущено-то. – Проводница подбоченилась, оценивающе осмотрела девушку, перевела взгляд на пустые полки. – Одна едешь… Оно и понятно, когда одна, всегда тошно. Особенно в поезде! Так спрыгнуть и охота!

– Охота, – кивнула Лидочка, размазывая слезы по лицу.

– Во-во, и мне охота. Уже пятнадцать лет! А все никак не сигану! – И женщина заливисто рассмеялась. – Ты мне тут хандрить прекращай. Я сейчас постели раздам, чай разнесу да зайду к тебе. Посидим. Не против?

– Нисколько.

Лидочка даже попыталась пододвинуться, будто уступая место проводнице, но двигаться было уже некуда. Места для маневров не осталось.

– У меня там бутылочка наливки домашней имеется. Скрасишь мое одиночество, а, дочура? – полное лицо проводницы расплылось в теплой улыбке. – Она некрепкая, так, для настроения и тонуса. Ну и для беседы. А?

– Отлично. – Лидочка шмыгнула носиком. – А у меня курица-гриль, только остыла. Огурчики маринованные и два апельсина.

– О! То, что нужно! А курицу давай сюда, я ее мигом разогрею!

Проводница вернулась почти через час. Притащила в пластиковом ведре горячую курицу, дюжину домашних котлет, тоже огненных, и салат из капусты.

– Это я в вагон-ресторан метнулась. Там повар – вот такой парень! – Она показала большой палец. – Молодой! Но готовит, как бог! Это я его, слышь, в вагоне нашла.

– Как это?! – вытаращилась Лидочка, накрывая на столик.

– А так же, как вот тебя, дорогая. Сидит, бухой, прости господи, и только что не ревет. Я к нему подсела, разговорились. Оказалось, мчится из Москвы с полной котомкой неудач и тремя невыплаченными кредитами. Пытался бизнес там свой ресторанный раскрутить, ни черта не вышло. Вот и ехал в родной город, раны зализывать у папы с мамой. Оказалось, мы с ним земляки. Ну, говорили, говорили, я ему и предложи место нашего шеф-повара. Предыдущего погнали прочь. И пьянь, и готовил по-собачьи! А тут Федька… Говорю, тебя нам сам Господь послал. Переговорила тут же с начальником поезда. Поставили парня к плите. И он нам в два часа ночи такого сотворил… Короче, на следующий день в вагоне-ресторане было не протолкнуться. А нас потом чуть с работы не погнали. Прав не имели так вот человека с улицы, без медосмотра, без трудовой, к плите ставить.

– Оставили? – Лидочка вцепилась зубами в кожуру апельсина, надкусила и принялась ловко счищать пальцами с него кожуру.

– Господи, дите! Кто пойдет сюда работать-то? Это же какой душе надо быть неприкаянной, чтобы всю жизнь по рельсам туда-сюда, туда-сюда! – Она невесело улыбнулась. – Я вот одинокая, меня никто дома не ждет, я и катаюсь. Мне-то чего?

– А мне? Мне можно? – Лидочка схватила липкими от сока пальцами ладонь проводницы. – Возьмите меня, а! Я готова туда-сюда, туда-сюда! У меня ведь тоже никого нет. Я тоже одна! И я… Я плохо вела себя раньше. Плохо зарабатывала, вот…

– За это не сажают? – сурово свела брови проводница. – У нас тут с воровством строго! Сначала наш человеческий суд, потом уже настоящий.

– Нет, нет, что вы! За это не сажают точно. За это… За это презирают, – тихо закончила Лидочка, и слезы снова закипели у нее в глазах. – Вы тоже можете.

– Что?

– Презирать.

Она опустила голову, но чувствовала, что женщина пристально ее изучает. Потом та вздохнула, тронула ее за плечо.

– Нет у меня никаких прав презирать тебя, детка. Сама не святая. Далеко не святая. Помнишь? Пусть бросит в нее камень тот, кто без греха?

Лидочка кивнула, хотя и не помнила. Но слова запали ей в душу. И тихий домашний голос женщины тоже запал ей в душу. И выходить уже не хотелось с поезда, не то что прыгать. Хотелось катить и катить без остановки, наблюдая за сменой времен года за окном. Засыпать под стук колес, под стук колес просыпаться. Разносить людям горячий чай, сочувствовать им, понимать.

– Ладно, подумаю, поговорю с начальником. У Федьки вроде посудомойки нет, а должна быть! Парень зашивается. Пойдешь, если что, посуду мыть? Не зазорно?

– Пойду!

– Поработаешь, присмотримся, может, и в вагон переведешься. Ну, давай, что ли, пригубим за знакомство. Ой, балда! – проводница легонько шлепнула себя по лбу. – Мы же с тобой так и не познакомились! Тебя как зовут-то, дочура?

– Меня Лидией. – Она протянула ладошку, пожала руку женщине, мягкую, теплую и надежную. – А вас?

– А меня Надеждой! – сверкнула белоснежными зубами женщина, широко улыбаясь. – Вот дали имечко родители! Просто клеймо, а не имя, Лидусь! Все ведь всегда на меня надеются! Все и всегда!

– А мне можно?

– Что?

– Можно на вас надеяться? На вас надеяться я могу?

– Можешь, – серьезно сказала проводница и кивнула на бутылку. – Ну давай, что ли, разливай.

Лидочка подняла пластиковый стаканчик с наливкой, улыбнулась и впервые за долгое время почувствовала себя свободной и чуть-чуть счастливой.

– За вас! – произнесла она с тихой улыбкой. – За Надежду!!!