Приз - Полина Дашкова

Люди Кумарина могут наблюдать за Машей в Москве. Это нехорошо, не плохо. Это их работа. Но совершенно не хочется узнавать от людейКумарина, как сложатся ее отношения с милицейским майором, который два годаназад очень ей нравился и которому нравилась она.

Григорьев понимал, что его тайный старый шеф переводитразговор на семейные темы не потому, что хочет пугать и шантажировать. Простоэто ему сейчас интересней, чем все остальное. У него какие-то нелады всобственной семье. Он что-то важное упустил в отношениях с близкими, покастроил свою немыслимую империю, и теперь, к старости, пытается наверстатьупущенное, понять, как это складывается у других, что такое быть отцом, дедом.

Всеволод Сергеевич Кумарин устал, размяк. Возможно, емуслишком легко все давалось в последние годы. Он шел по жизни вперед, как ножсквозь масло. Его всемогущество сыграло с ним злую шутку. Ему стало скучно. Илипричина в чем-то другом?

— Аргентина, «Артишок», — нараспев повторил Григорьев,стараясь пока не вникать в смысл того, что сказала Маша, — Нюрнберг, «Блюберд».

Он загасил сигарету, включил кондиционер на полную мощь,задвинул шторы. У него было достаточно времени, чтобы выспаться перед вечернейвстречей с Рейчем. Он принялся взбивать две плоские подушки.

После войны Аргентина принимала и прятала сотни нацистскихпреступников. Кому-то удалось дожить в покое и благополучии до конца 80-х.«Артишок» и «Блю-берд». Похоже на кодовые названия каких-то секретных операцийи программ ЦРУ. Если Маша поставила это в один ряд с нацистским докторомШтраусом, с Гиммлером, Нюрнбергом и с Аргентиной, то речь, вероятно, идет опослевоенном периоде.

— Машка, ну что ты сделала? Теперь я не смогу уснуть, покане распутаю твою цепочку, — проворчал Григорьев, ворочаясь с боку на бок.

Он сам приучил дочь к такой умственной гимнастике. Оченьполезно составлять цепочки слов по логическим ассоциациям. Эта помогаетвстряхивать мозги. Но иногда может пригодиться и в работе. Не исключено, что сАргентиной и «Артишоком» как раз такой случай.

«Ну их к лешему, эти Машкины загадки. Не буду мучиться.Позвоню и спрошу, что она имела в виду», — подумал Григорьев и тут же заснул.

* * *

Звук мотора приближался. Соседский пес залаял хриплым басом.Во дворе, прямо под окном, закричал петух. Василиса вздохнула с облегчением,вспомнив, что всякая потусторонняя нечисть исчезает при петушином крике. ОттоШтраус — тварь дисциплинированная. Он обязан исчезнуть, когда кричит петух исветит солнце.

Василиса выглянула в окно. Сквозь забор было видно, что укалитки остановился милицейский «Газик». В сенях что-то грохнуло и разбилось. Вкомнату влетела юродивая Лидуня. Ее маленькое, сморщенное лицо было мокрым ибледным. Она скалила беззубый рот, таращила глаза и что-то быстро, непонятнобормотала. Подлетев к Василисе, больно схватила ее за руку.

— Пятя! Пятя! — повторяла юродивая и пыталась стянуть ее скровати, — пахой, зёй, пятя!

Лидуня дрожала, корчила рожи, смешные и ужасные, и всетянула, тянула вниз, на пол. Василиса поняла, что юродивая уговаривает ееспрятаться под кровать, что милиционер, который выпрыгнул из машины и пытаетсяоткрыть калитку, «плохой, злой».

Калитка была заперта изнутри на щеколду. Сквозь щели забораВасилиса видела плечо в летней форменной рубашке с погоном, часть лица.Милиционер никакие мог протиснуть руку между досками. Вероятно, он поцарапалсяили всадил занозу, громко выругался, выдернул руку. Поняв, что самостоятельноон калитку не откроет, закричал:

— Эй, дома есть кто-нибудь?

Лидуня на миг застыла и прижала палец к губам. В глазах еесверкала и переливалась паника. Василиса открыла рот. Она была уверена, что вотсейчас заговорит, успокоит юродивую, ответит милиционеру. Но звук опять застрялв горле. Милиционер, между тем, не дождавшись ответа, вернулся к машине ипринялся громко сигналить.

«Почему он один? — вдруг подумала Василиса. — Дурочкапомчалась встречать машину, потом быстро вернулась, заперла калитку. Господи,да что же происходит?»

Лидуня плакала и уговаривала спрятаться под кровать. Внаборе невнятных слов появилось новое: «лезие».

Милиционер перестал сигналить, вернулся к калитке инесколько раз пнул ногой. Конечно, ему стало обидно, что он, такой здоровенный,в форме, в полном своем праве, не может справиться с простой щеколдой.Следовало встать, доковылять до калитки, открыть. Но нет сил. Каждый шагпричинял острую боль. Скоро должна вернуться хозяйка, и все разъяснится.

Очередной удар сбил щеколду. Калитка распахнулась. Лидуняперестала плакать, застыла у кровати, не отпуская Василисиного запястья. Всенях послышался треск разбитого стекла. Милиционер наступил на осколки, опятьвыругался и крикнул:

— Хозяева! Дома есть кто?

Через минуту, не дожидаясь ответа, он вошел в комнату.

Он был молодой, высокий, широкоплечий. Грубое, блестящее отпота лицо. Кроме пистолетной кобуры у него был небольшой автомат. Он не снялфуражку, глаз его Василиса не видела, но сразу почувствовала неприятный тяжелыйвзгляд.

— Лезие, уходи! — громко произнесла Лидуня.

Он не то чтобы вздрогнул, но напрягся.

— Уходи, Лезие, — повторила Лидуня, — Вася пиедет, тебяпобьет!

Милиционер сделал вид, что не слышит, не понимает лепетаюродивой.

— Грачева Василиса Игоревна, — отчеканил он, скорееутвердительно, чем вопросительно.

Василиса радостно закивала и даже сумела улыбнуться.

— Поедешь со мной, — милиционер шагнул к кровати, — домашины сама дойдешь, или помочь?

Василиса хотела сказать, что надо все-таки дождатьсяхозяйку, которая пошла вызвать «скорую» и вот-вот должна вернуться. Но опять неполучилось ни звука. Зато Лидуня продолжала твердить, как заклинание:

— Лезие, уходи!

Он нервничал. Даже сквозь толстые слои своих смутных иболезненных переживаний Василиса сумела заметить, как он, этот здоровенный,вооруженный до зубов мент, искрит и дергается от ненормального напряжения, какходят у него желваки под скулами, как движется выпуклый кадык над мокрым воротомрубашки.

— Грачева Василиса Игоревна, — повторил он. Она опятькивнула, уже механически, без всякой улыбки.

— Ну давай, поехали. Где твои вещи? — Он обшарил глазамикомнату, сделал еще шаг к кровати, и тут Лидуня завопила. Голос у нее оказалсяна удивление мощным и высоким. Она все не отпускала руку Василисы, но слегкапереместилась и стояла теперь между нею и милиционером.