Последний крик моды. Гиляровский и Ламанова - Андрей Добров

Добравшись утром до дома, я попытался лечь спать, но все ворочался в постели — был слишком взбудоражен, чтобы уснуть. Мало того, что в голове постоянно крутились картинки последних событий, весь я был словно лошадь перед скачками или как мальчик перед свиданием: сердце стучало часто, кровь не бежала, а буквально неслась по жилам. Наконец я задремал, а может, просто задумался о своем сумасшедшем плане, но буквально через четверть часа постучалась Маша и сказала, что в гостиной меня ждет сыщик Архипов. Я тут же вскочил с постели, натянул поверх пижамы свой халат и быстро вышел в гостиную.

— Захар Борисович, вы уже вернулись? Со щитом или на щите? — буквально завопил я.

— Со щитом, со щитом, — улыбнулся Архипов. Он все еще был в дорожном платье — мятом и несвежем — вероятно, даже не успел заехать домой переодеться.

— Новости? Чаю? Позавтракать?

— И то, и другое, и третье.

Маша уже пошла на кухню — готовить. Я сел за стол напротив Архипова.

— Начинаю привыкать, что вы у меня завтракаете, Захар Борисович. Пожалуй, надо сказать Маше, чтобы теперь каждое утро ставила еще один прибор. Захар Борисович явно смутился.

— Простите ради бога, Владимир Алексеевич! Это я не нарочно.

— Полно. У меня есть что вам рассказать. А у вас?

— И у меня есть что, — сказал Архипов, принимая от Маши чашку чая. — Хотя я и не знаю пока, насколько это важно.

— Тогда начинайте вы, — предложил я.

— Хорошо.

Он аккуратно отпил исходящий паром чай и начал:

— Я был в Дубках под Можайском. Помните — это родная деревня Ренарда?

— Да.

— Для начала посетил можайское уездное управление полиции и попросил поднять мне архивные дела по Дубкам за последние двадцать лет.

— Ого, — удивился я. — А как же вам это удалось? Вы ведь в отпуске, не на службе? Архипов вздохнул:

— Ну… я не сообщил им этой подробности.

— И много набралось? — поинтересовался я. Архипов удивленно посмотрел на меня.

— За двадцать лет? Всего три дела.

— Тихо живут…

— Да нет, — пожал плечами Захар Борисович. — Просто по мелочам местные в полицию не обращаются — разбираются сами. Так что три дела за двадцать лет — это нормально. Два дела — сущая ерунда — поджог и побои. Все по пьяному делу. А вот одно — убийство. Пятнадцать лет назад обнаружено тело местной крестьянки Пелагеи Смирновой, шестнадцати лет, со следами издевательств. Девушка была изнасилована и задушена.

— А Ренард в то время еще был в деревне? Архипов кивнул.

— Так-так. Убийцу не нашли?

— Почему? Нашли. Осудили и сослали на каторгу. Это — родной брат-близнец Ренарда, Лисицын Антон Игнатьевич.

— Брат-близнец? — спросил я задумчиво. Архипов погрозил мне пальцем.

— Э-э-э, Владимир Алексеевич! Ну-ка перестаньте! — Что?

— Вы уже пытаетесь встроить брата-близнеца в ваши теории?

— Как вы догадались? Вернее, я только начал думать в этом направлении.

— Не стоит, — покачал головой Архипов. — Хотя они и братья-близнецы, но при этом совершенно не схожи друг с другом.

— Как это? — удивился я.

— Они действительно родились одновременно, однако Антон, в отличие от Павла, появился на свет с деформированной головой. Он слабоумный.

— Змеюка! — воскликнул я. — Змеюка — брат Ренарда?

— Похоже на то, — согласился Захар Борисович. — Но это не все. Я поехал в сами Дубки и встретился с отцом Ренарда. К сожалению, безрезультатно. Он не захотел со мной говорить. — Так.

— Зато мне удалось поговорить с соседями. И похоже, что в этом деле все не так просто. Они намекают, что полиция схватила не того брата. — Не того?

— Не того. Соседи указали мне дом матери погибшей пятнадцать лет назад девушки. Она уверена, что ее убил сам Ренард. Но чтобы оставить его на свободе, полиции отдали второго брата — слабоумного.

— Что же, логично, — сказал я. — Их понять можно. Хотя… родного сына, пусть и слабоумного — в Сибирь невинным послать… Что за люди!

— Впрочем, — продолжил Архипов. — Сам Павел Игнатьевич, то есть наш Ренард, после этого долго в деревне не задержался. Сначала отец прятал его дома, сказав, что сын болеет. А потом, вероятно, отправил в Москву — с глаз подальше. Он вообще суровый старик — даже сейчас, пятнадцать лет спустя. — А мать Ренарда?