Жребий Рубикона - Чингиз Абдуллаев

Наступила звенящая тишина. Все смотрели на Балакина. Тот покачал головой, скривил губы.

– Это все глупости. Ваши дикие домыслы.

– А теперь мои доказательства, если моих слов вам недостаточно, – продолжал Дронго. – Камеры, установленные на улице, сфотографировали вашу машину, которую вы припарковали в двух кварталах от дома Ростома Нугзаровича. Именно в тот момент, когда он погиб.

– Возможно, я был у своих знакомых, – резко возразил Балакин, – это еще ничего не доказывает.

– Затем записка, – вспомнил Дронго. – Дело в том, что еще до такой неожиданной смерти Долгоносова его заместитель Окрошидзе был у академика Старжинского, с которым советовался, как ему поступить. И рассказал о письме Долгоносову, которое он написал за два дня до смерти Николая Тихоновича, указав, что больше не может молчать. Очевидно, что записка, которую якобы оставил Ростом Нугзарович, на самом деле – часть письма, написанного действительно рукой Окрошидзе и посвященного махинациям, творящимся в институте. Оно было адресовано Долгоносову, и в нем Окрошидзе брал на себя всю вину за подготовленный с «Фениксом» договор, о котором он не знал. Следующее доказательство – показания Шрейдера, который рассказал Долгоносову о готовящейся сделке во время встречи в «Марио».

– Все эти домыслы не являются доказательствами! – закричал Балакин.

Дронго протянул руку и забрал у Вейдеманиса уже подписанный договор о передаче здания на баланс компании «Феникс».

– Вот договор, – показал Дронго, – его подписал вчера вечером господин Балакин, несмотря на душевную травму, полученную от смерти незабвенного Ростома Нугзаровича. Балакин последовательно убрал директора и заместителя директора, чтобы получить право подписи важных документов. И нарочно убил Моркунаса, чтобы мы никак не связывали эти убийства с подписанными документами. Он все сделал идеально, за исключением того факта, что его машина случайно попала в объективы видеокамеры. Академик Старжинский вспомнил о визите Окрошидзе, и господин Шрейдер любезно предоставил нам договор. Могу вас огорчить, Вилен Захарович, денег вы уже не получите. Теперь вас будут судить за ваши преступления.

– У них нет никаких доказательств, – еще раз тихо произнес покрасневший Балакин.

– Смогут, – сказал Дронго, – любой следователь легко докажет, что именно вы звонили вечером в день убийства повешенному Моркунасу, а потом именно вы со своего телефона и в день убийства звонили Ростому Нугзаровичу. Эти косвенные доказательства тоже лягут в обвинительное заключение. Я согласен, что вы все неплохо придумали, но вы не могли предусмотреть, что в тот день Долгоносов будет обедать со Шрейдером, который вспомнит об их встрече и беседе. И вы не могли предположить, что официант в «Марио» сумеет запомнить и описать собеседника Николая Тихоновича. Вы чудовище, Балакин. Раз перейдя этот кровавый Рубикон, вы уже не могли и не хотели остановиться, ибо выбрали свой жребий. Вы еще и ненавидели Далвиду за то, что она попыталась устроить свое счастье с Долгоносовым. Вам казалось, что только вы можете всех обмануть, провести, запутать. И именно вы должны получить эти тридцать миллионов долларов. Интересно, что Окрошидзе, едва став директором, отнял у вас право подписи финансовых документов. Но после его смерти вы остались единственным руководителем института, и это право автоматически вернулось к вам до назначения нового директора.

Балакин молчал, уже не решаясь возражать. Внезапно сидевшая рядом Людмила поднялась и со всей силы ударила его по лицу.

– Это вам за всех нас, – сказала она с чувством, – и за убитых тоже. Я всегда знала, что вы мерзавец, Балакин. И всегда подозревала, что рано или поздно вы обманете своего покровителя. А вы не только его обманывали, вы еще и убили его, чтобы присвоить деньги.

Вилен Захарович начал краснеть. Людмила в заключение своей речи еще и плюнула в его сторону. И тогда он неожиданно разрыдался.

– Ничего! У меня ничего и никогда не было! А у них было все. Звания, должности, квартиры, машины, деньги. А я был только завхозом, над которым все смеялись. Даже после того, как меня сделали заместителем директора, я должен был возить секретаршу домой или привозить ему свежие газеты на дачу по утрам. Никто из них не считал меня человеком, никто.

– Будьте вы прокляты, – с чувством произнесла Раиса Тихоновна, также поднимаясь со своего места. – Вы как были ничтожеством, так им и остались. И никакие деньги не смогли бы изменить ваш статус.

Она подняла голову и пошла к выходу, громко стуча каблуками. У дверей она остановилась и, обернувшись к Дронго, сказала:

– Господин эксперт, я приношу вам свои извинения за то, что не доверяла вам. Ваш гонорар будет полностью выплачен. Благодарю вас за хорошую работу.

И с этими словами она вышла из комнаты.

– Гражданин Балакин, – сказал следователь, подходя к Вилену Захаровичу, – вы задержаны до решения суда, который определит вам меру пресечения во время расследования. Идемте.

Балакин опустил трясущиеся руки и медленно начал подниматься со стула.