Опасная игра Веры Холодной - Виктор Полонский

«Вдова бывшего владельца Покровской мануфактуры С.И. Лямина учредила стипендию имени покойного супруга на юридическом факультете Императорского Московского университета. Подобное увековечивание чьей-то памяти куда более полезно и почетно, нежели установка памятников, для которых в Первопрестольной скоро уже совсем не останется места».

Ежедневная газета «Московский листок», 6 февраля 1913 года

Все-таки никогда не следует чересчур умничать и строить теории, не имеющие ничего общего с реальностью. «Если охотишься на зайцев, то лови зайцев, а не гоняйся за белками», — говорил Владимир про тех коллег, которые строили защиту своих клиентов не на строгой убедительной логике, а на воздействии на чувства присяжных и судей. Чувства никогда не стоит сбрасывать со счетов, но под ними должна быть какая-то твердая основа. Редко когда можно добиться оправдательного приговора «игрой на чувствах». У юристов свои «зайцы», у контрразведчиков — свои. Наживка сработала уже на следующий день. Ботаник не снял полностью свою маску, но приподнял ее, показав истинное лицо. И им оказался тот, кого в первую очередь и стоило подозревать. Тот, кого в первую очередь и подозревала Вера.

В то утро настроение было приподнятым и немного тревожным. Проводив Владимира в контору, Вера заперлась в спальне и немного поупражнялась со своим давно уже купленным, но до сих пор еще не опробованным (и слава богу!) револьвером, восьмизарядной миниатюрной «игрушкой» длиной в пять дюймов и в полфунта весом. Встав перед зеркалом, несколько раз быстро выхватывала револьвер из сумочки и наводила на свое отражение, затем то же самое проделала сидя. Решив, что навык усвоен хорошо, занялась прицельной «стрельбой» — наводила револьвер на разные предметы, радуясь тому, что рука совсем не дрожит. Подумав, что, наверное, удобнее было бы носить револьвер в сумке с вязаньем, она ошиблась — револьвер, хоть и немного весивший, заметно оттягивал тонкий сафьян книзу. К тому же в сумочке он был, что называется, под рукой, а в сумке с вязаньем приходилось шарить. Вдруг захотелось разок-другой выстрелить из револьвера, чтобы ощутить мощь выстрела (раньше не могла выбрать время!), но это было совершенно невозможно — стрелять на оживленной Пятницкой средь бела дня, пусть даже и из окна в небо. Вера пообещала себе, что непременно попросит Немысского отвести ее в тир (должен же быть у них в подвале тир, где они упражняются в меткости), а если он откажет или снова примется иронизировать по поводу ее оружия, поупражняется в стрельбе сама в каком-нибудь уединенном месте, к примеру в Сокольниках, где зимой народу бывает мало.

Перед глазами встала хрипящая и извивавшаяся, как змея, подруга Машенька. Тогда в Сокольниках она лежала на земле, а сейчас стояла на ногах, и платье ее было не белым, атласным, а черным, траурным. Но хрипела Машенька так же страшно, а из раны на шее так же, как и тогда, била пульсирующим фонтанчиком кровь[96]. Видение казалось столь натуралистичным, что Вера инстинктивно отшатнулась, боясь, что Машенькина кровь забрызгает ее платье. С шерстяной материи пятна крови еще можно свести, а вот для отделки тончайшего батиста и такого же тонкого сатинета любые пятна губительны. Машенька обиженно всхлипнула, совсем как ребенок, и растаяла в воздухе. Почувствовав, что к горлу подступает ком, Вера поспешила к окну. Распахнула его настежь, несколько раз вдохнула обжигающий морозный воздух и благодаря этому смогла удержаться от рыданий. Можно было бы и порыдать — муж на работе, дверь заперта на ключ, прислуга не помешает, но не хотелось начинать важный день со слез. Плохая это примета, начнешь со слез, слезами и закончишь. Правильнее плакать вечером, перед сном, день прошел, и его уже ничем не испортить, а еще лучше совсем не плакать. В актерской среде даже особый тост есть по этому поводу, тетушкин любимый: «Давайте выпьем за то, чтобы рыдать и стенать нам приходилось только на сцене!» От сцены мысли снова попробовали вернуться к Машеньке, но Вера усилием воли заставила себя думать о хорошем. О чем? Да хотя бы о том, что у нее скоро родится ребенок. Тут Вера спохватилась, что стоит в одном платье пусть, даже и шерстяном, у раскрытого окна. Захлопнув окно, она поспешила в прихожую, одеваться. По дороге отругала себя за опрометчивость и легкомыслие, в прихожей сделала замечание горничной за пыль на вешалке и сор по углам, выйдя в парадное, столкнулась с соседом Виталием Константиновичем, перекинулась с ним парой слов, пока спускалась по лестнице, и сама не заметила, как на душе посветлело. В киноателье Вера приехала в прекрасном расположении духа, но не благодушно-расслабленной, а натянутой как струна. Боевое настроение. Марш вперед, труба зовет…[97]