Дело закрыто - Патриция Вентворт

— Джеф, Джеф, ну почему ты не хочешь сказать мне? Я ведь и так уже все знаю. Она сказала мне — та женщина. Ты не видел ее, но она вернулась. Она забыла что-то в кабинете и вернулась туда и слышала, как ты, как вы ссорились. Она слышала, как Джеймс сказал: «Мой родной племянник», и слышала выстрел. Видишь, я все знаю! Теперь ты можешь сказать мне? Это ведь уже ничего не изменит. Тебя уже не повесят, Джеф. Она будет молчать — она обещала. Ну как ты не понимаешь, что я должна это знать? Это убивает меня!

Она поднялась с коленей и заходила из угла в угол. Ее босые ноги беззвучно ступали по полу, лицо было мокрым от слез. Она ничего больше не говорила — она только вздыхала.

Хилари казалось, что больше она этого не выдержит. Эти протяжные вздохи были хуже любых рыданий. Она просто не знала, что делать. Ей было одинаково страшно и разбудить Марион, и оставить ее в этом кошмарном сне. Потом Марион остановилась и, резко повернувшись, шагнула к двери. Это произошло так неожиданно, что Хилари не успела отпрянуть, и, сделай Марион хотя бы еще один шаг, они обязательно столкнулись бы. Но Марион остановилась, и ее рука медленно потянулась к выключателю. Раздался негромкий щелчок, и свет погас. Какую-то долю секунды лампочка еще тлела; потом комната погрузилась во тьму. Рука Марион соскользнула с выключателя, и ее пальцы слепо прошлись по щеке Хилари — ледяное прикосновение, от которого по ее коже тут же побежали мурашки.

Хилари стояла, боясь пошевелиться и не слыша ни единого звука. Ей было очень не по себе от этого безмолвного и невидимого прикосновения, и она долго собиралась с духом, прежде чем вернуться в свою комнату и зажечь свет. Выглянув в холл, она увидела, что дверь в комнату Марион приоткрыта, но в самой комнате темно. Она взяла свечу, снова вышла в холл и, осторожно толкнув дверь, заглянула внутрь. Марион лежала на кровати под одеялом, и ее темные волосы отчетливо выделялись на фоне подушки.

Хилари прикрыла дверь и вернулась в свою спальню, дрожа от холода. Согревшись, она тут же заснула и увидела сон. Ей снилось, что она разговаривает с миссис Мерсер в вагоне поезда, только это был не совсем обычный вагон, потому что в одном его конце был установлен прилавок. Миссис Мерсер стояла за этим прилавком и измеряла что-то большим деревянным метром, какие бывают у продавщиц в магазине тканей. Хилари стояла перед прилавком и пыталась понять, что именно она хочет измерить. Она совершенно отчетливо видела в этом сне каждую деталь, но материал в руках миссис Мерсер все время скользил и переливался, меняясь так, что ей никак не удавалось его разглядеть, и она спросила, тут же испугавшись своего голоса, потому что он вдруг загремел, как колокол: «А что это у вас, миссис Мерсер?», и та, небрежно взглянув на странную ткань, которая, точно живая, скользила, извивалась и трепетала в ее руках, ответила: «Ничего особенного, мисс Хилари Кэрью. Мои показания».

«Значит, вы продаете показания? — удивилась во сне Хилари. — А я и не знала, что это разрешено». «Может, и нет, — ответила миссис Мерсер. — Но я свои продала». «А за сколько?» — спросила Хилари, и миссис Мерсер ответила: «Я получила за них то, ради чего продала бы и душу». Потом она всхлипнула, расплакалась и запричитала: «Но я продешевила. Я продешевила, мисс Хилари Кэрью!», и тут же откуда-то появился мистер Мерсер в форме железнодорожного контролера, только при этом он был еще и заведующим магазином. Он вытащил из кармана брюк хлебный нож и громко и сердито закричал: «Оплаченный товар возврату не подлежит!». Этот нож так испугал Хилари, что она бросилась бежать со всех ног — сначала по коридорам поезда, потом по Фулхэм-роуд — и уже подбегала к дверям антикварной лавки Генри, когда ее сбил огромный автомобиль, и она проснулась.