Авоська с Алмазным фондом - Дарья Донцова

Пока я ехал домой, Николетта позвонила раз пятнадцать, но я малодушно не отвечал. В голове у меня бурлили разные мысли, беседовать с маменькой не хотелось. Я отлично знал: сейчас она скажет мне все что угодно, а когда я войду в квартиру, слово в слово повторит рассказ. Так зачем дважды его выслушивать?

Дверь оказалась открытой. Я удивился, вошел в прихожую и приуныл – холл был заставлен чемоданами. Николетта притащила еще гору вещей. Матушка уже превратила гостиную в свою спальню, а теперь захватит остальные комнаты. Может, мне сбежать жить в офис? Он удобно расположен в бывших апартаментах Элеоноры[7], там есть комната, в которой я благополучно провел не один год, когда трудился на свою работодательницу.

Я начал снимать ботинки и увидел, как из коридора выплыла Николетта. Она немедля поинтересовалась:

– Где ты гулял?

– Работал, – коротко ответил я.

Она уперла руки в боки.

– Вава! Ужас! Кошмар!

– Что случилось? – исключительно из вежливости осведомился я.

На мой взгляд, «ужас» – это ядерный взрыв, уничтожающий планету Земля, все остальное худо-бедно можно пережить. А для Николетты «Ужас!» и «Кошмар!» (именно так, с прописной буквы и с восклицательным знаком) – сломанный у новых туфель каблук. Мы с маменькой категорически не совпадаем в мнениях по поводу вселенской беды.

– Кока завела этого, как его… африканского… розового… – всхлипнула Николетта. – И у Зюки с Люкой они тоже есть. Мой Брутик Моцарт уже не уникален.

– Что же тут плохого? – осторожно спросил я. – Собака тебя радует? Тогда какая разница, у кого еще такая есть?

– Ты всегда был черствым, как кусок студня! – заорала маменька. – Вылитый отец, ни молекулы сочувствия к женщине, у которой проблема!

Я поставил ботинки на место. Черствый студень? Замечательный образ. Кто-нибудь из вас видел засохший холодец? Протухнуть сей продукт может, но превратиться в сухарь…

– И, как обычно, ты перебил меня, не дал договорить, – злилась Николетта.

Я изобразил смирение.

– Прости. Продолжай, пожалуйста.

– Уже не хочу. Пропала охота. Ты не поймешь, что я переживаю! У Коки, Зюки, Люки песики бело-черные, а мой Лев Толстой Достоевский рыжий, все говорят, что он не чистых кровей, – зарыдала маменька и убежала в глубь квартиры.

Я не понял проблему. Ну да, барбос рыжий, и что?

– Иван Павлович, – тихо сказал Борис, – госпожа Адилье поспорила со своими подругами. Те приобрели себе собак в Германии в одном питомнике, получили их сегодня со всеми документами, подтверждающими породу животных. А Владимир Иванович купил Людвига Ван Иоганна Вольфганга Цезаря Брут Ницше в России и тоже с родословной. Ваша мама сказала Люке-Зюке-Коке: «Ваши псы – подделка, у них шерсть неправильная». Кока обиделась, вызвала международного эксперта, госпожа Адилье к ней со своей собакой сегодня прибыла и…

Борис умолк.

– Дворнягой оказался барбос маменьки? – догадался я.

– Хозяйка крайне расстроена, – прошептал батлер.

Входная дверь отворилась, показался огромный веник из белых роз, за ним скрывался красный, вспотевший Владимир Иванович.

– Дорогая! – закричал он. – Я здесь! С ключами! Дом твой! Документы в машине! Можем прямо сейчас туда ехать!