Напиши себе некролог - Валерий Введенский

Актерскую стезю Артюшкин не выбирал, она была предопределена задолго до его рождения, ведь бабушка и дедушка Антоши Артюшкина были крепостными актерами у Шереметевых, играли на сцене рядом со знаменитой Прасковьей Жемчуговой, ставшей впоследствии женой графа Николая Петровича. Когда Шереметевы продали труппу в казну, Артюшкины получили вольную и до конца своих дней служили Мельпомене на сцене Большого каменного театра. Их дети и внуки росли за его кулисами, засыпая и просыпаясь под водевильные куплеты и трагические монологи.

Как селянин любит свои поля и избы, потому что городов не видал, так Артюшкины любили театр, ибо иного мира не знали. Все они друг за другом поступали в Императорское театральное училище. Не каждый из них стал актером, только самые талантливые, однако всем там подобрали дело по душе. Разборчиво пишешь – переписывай пьесы, дружишь с ниткой и иголкой – будешь костюмером, умеешь рисовать – малюй задники. Но вот Антону Петровичу удалось пробиться на подмостки. Однако неприятный инцидент – его покойный батюшка повздорил с директором – не дал осуществиться заветной мечте: поступить в труппу императорских театров. Злопамятный начальник наотрез отказался принять Антошу в штат.

Виноватый отец успокаивал сына, как мог:

– Послужить в провинции даже полезно. Многие из великих там начинали. Сделаешь имя и вернешься. К тому времени этого директора и след простынет.

Но директор прослужил четверть века, и как ни пытался Артюшкин попасть на заветные сцены Александринки и Малого, ему это не удалось. И всю актерскую жизнь промотался по провинциям, превращаясь постепенно из «первого любовника» в «отца семейства», а потом и в «почтенного старика»^[60]. А после банкротства Сковородина и вовсе не сумел найти места.

Эх, служи он в императорских театрах, давно получал бы пенсию и жил припеваючи. А так – «небо в тумане, пусто в кармане». Повезло, что хоть швейцаром взяли. И все же Артюшкин до сих пор надеялся, что его вспомнят и пригласят. Шестьдесят – разве это старость? Сколько ролей он еще может сыграть. Да как! Сам бы Государь хохотал над его Городничим и плакал над королем Лиром.

Когда явился Яблочков и предложил роль, сердце Артюшкина радостно екнуло. Но когда узнал, какую именно, зашелся от негодования:

– Я служу искусству, а не полиции. Мне сам персидский посланник в Астрахани аплодировал. А на ярмарке в Нижнем купцы-миллионщики передрались за право пригласить меня за стол.

– Хорошо, сто рублей, – повысил гонорар Яблочков. – Даже Самойлову^[61]столько не платят. И пятьдесят на расходы.

– А если я не проиграю?

– Твоя задача – проиграть. И как можно крупнее. – Ты нагло пользуешься моей жаждой творчества.

Арсений Иванович подумал, что не жажда, а жадность руководит Артюшкиным. Он-то рассчитывал уговорить старого приятеля рублей этак за двадцать, но тот, поняв, что других исполнителей на предложенную роль нет, взвинтил ставку.

Утром Артюшкин долго стоял перед зеркалом, репетировал фразы и мимику. А выйдя из дома, ощутил то же волнение, что и перед премьерами. Из экономии пошел пешком, и с непривычки разболелись ноги. Пришлось заходить каждые полчаса в чайные, тратить драгоценные копейки – сидеть без заказа там не позволяли.

В молодости Артюшкин относился к деньгам беззаботно, легко спускал их на женщин и кутежи, однако с возрастом превратился в скупердяя. Потому что кроме мечты о триумфе в Александринке имел и другую – о собственном домике на окраине в три-четыре комнаты, чтобы в одной из них жить, а остальные сдавать. Доходов с этого должно было хватать на пропитание и приходящую прислугу. И тогда целыми днями глядел бы в окно, попивая пиво, уже не страшась неминуемой для бессемейных актеров богадельни, в которой десяток стариков ютятся в мрачном полуподвале и едят из общей миски. Вот Артюшкин и экономил на чем только мог – пироги покупал вчерашние, по трактирам не шастал, отпуска не брал. И жильцам старался всячески услужить – кому покупки наверх поднимет, кого впустит в парадную в ночной час, а кого, наоборот, незаметно выпустит из дома. Правда, такой был только один – Паша Невельский. Матушка и отчим заставили двадцатиоднолетнего парня вернуться в гимназию, запретив, естественно, посещать увеселительные заведения и трактиры. И тогда Павел придумал хитрость – стал приносить домой «двойки». Взволнованные родители наняли предложенного Пашей репетитора, его одноклассника Костю Гневышева. Так у приятелей появились деньги. Но кто их пустит в шинелях и фуражках в трактир? И хотя одежда у них партикулярная имелась – после гибели Пашкиного отца остались добротные сюртуки, брюки и два пальто, Костина сестра их перелицевала и для брата, и для самого Невельского, – где и как ее надеть? У Невельских невозможно – дома всегда слуги. А у Гневышевых – всегда Капа, строгая и чересчур правильная. На выручку юношам пришел швейцар. За гривенник он предоставлял им свою каморку – друзья заходили в нее после занятий, переодевались, надевали парики и приклеивали накладные бороды (у Артюшкина этого добра имелся целый чемодан) и шли кутить. Потом возвращались и опять же в каморке швейцара превращались в гимназистов. Артюшкин получал за это гривенник – пробовал торговаться, но Павел откровенно признался, что гуляют приятели на гонорар Кости за репетиторство, который составлял рубль за час. И Артюшкин отступился. Когда же мальчишек инспектор поймал в борделе, швейцара они не выдали. Но после этого больше не шастали, а страсть к выпивке удовлетворяли из фляги, которую Костик наполнял у знакомого лавочника и приносил тайком в гимназию.