Медальон льва и солнца - Екатерина Лесина

Круглое пятно света скользнуло по грязному полу, по плоскому ящику, в котором хранили старую обувь, по резиновым сапогам, почему-то в ящик не попавшим, по облезлой стене и меловой дорожке обвалившейся известки. По следам – оказывается, в тот раз натоптали. Вот эти, крупные, Семеновы, а рядом, которые поменьше, зато со сложным узором – Венькины, а вон те, полустертые, и те, которые с копытцами каблуков, стало быть, ребятам принадлежат.

Больше в сенях не было ничего интересного, впрочем, как и в комнате. Старая мебель, покрытая слоем пыли, тяжелой, влажноватой, как и все в доме, прикипевшей к дереву. Пустые горшки на подоконнике, трюмо в углу и перечеркнутое трещиной зеркало, низкий диван, швейная машинка с черным колесом, шкаф, дорожка и меловые следы на полу. Беспорядок.

Та же заброшенность в других двух комнатушках – одна совсем крохотная, слепая да ко всему с перегоревшей лампочкой, вторая чуть побольше, с узким, точно бойница, окошком и широкой кроватью, на сетке которой валялся матрац. Семен попытался его поднять, но матрац, затрещав, разъехался пополам, выдохнув облачко едкой вонючей пыли. А следом откуда-то из глубины дома раздался знакомый веселый голос:

– Эй… есть тут кто? Ау! Выходи!

Жукова Семен нашел в большой комнате, тот, оседлав стул и положив руки на спинку, раскачивался, на что стул отзывался долгим раздраженным скрипом.

– Я так и подумал, что это ты. Привет. – Жуков дружелюбно протянул руку, потом почесал нос и, оглушительно чихнув, пробурчал: – Ну и грязища! Тут что, и вправду кто-то жил?

– Что ты здесь делаешь?

– Ну… – Жуков опять чихнул, мотнул головой, потрогал пальцами переносицу, вдохнул-выдохнул и, удовлетворенно хмыкнув, произнес: – Так. Любопытствую.

На любопытствующего он походил мало, точнее, совсем не походил. И вообще нечего на месте преступления любопытствовать, особенно таким вот наглым, даже нахальным типам, для которых ничего святого нету. Да и странно, что это ему в доме понадобилось, именно в этом доме и именно тогда, когда Семен решился его осмотреть.

– Да ладно тебе, не хмурься, я вообще по делу. – Жуков поднялся, как-то неловко покачнулся, едва не упав, и тут же снова сел. – Извини, что-то опять неладно… будь оно неладно. А вообще странно это, правда, когда вдруг из ладно неладно становится?

Семен ни черта не понял.

– Я это, заговорился, наверное. Вообще хорошо, что ты тут, я звонить хотел, а тут такое совпадение.

– Ты в доме-то что делаешь?

– Клад ищу. – Жуков потер переносицу раскрытой ладонью. – Вот не поверишь, всю жизнь мечтал клад найти, а тут он, можно сказать, без присмотру… дай, думаю, схожу, хоть на дом погляжу… пришел, а дверь-то и открыта.

– И ты заглянул.

– Ну, а чего? Стоять, что ли? Там вообще-то жарко. А тут ничего, прохладненько, если б не пылища, то вообще в кайф было бы. Я пыль не люблю, я от нее чихать начинаю. – И в подтверждение слов Жуков опять чихнул, звонко так, заразительно, у Семена у самого в носу засвербело.

– Так, значит, золото искать пришел?

– Ага, бабкою-покойницей спрятанное. Да не смотри ты так, местные же говорят…

– Местные говорят, что покойница ведьмой была. И бабка ее тоже. И мать. Не боишься?

– Не-а. Ведьмы – они тоже женщины, а с женщинами я как-нибудь договорюсь. Я обаятельный, – он улыбнулся и сделался похожим на одного артиста, который Машке нравился. Семену, так наоборот, потому как артист был слащавым и пел всякую хренотень. Жуков же… Жукова гнать отсюда надо в шею. И припугнуть хорошенько, а то ведь и вправду дури хватит пол ломать или там печку. Тот, точно заглянув в Семеновы мысли, тихо и серьезно сказал:

– Ты не думай, я не совсем псих, у меня любопытствовать причины имеются… давай я тебе расскажу, а ты потом сам подумаешь, насколько на бред похоже. Может, и похоже, конечно, я понимаю, по первому разу самому бредом показалось, но… Черт, только вот не знаю, с чего начать-то… – Он мотнул головой и, невнятно хрюкнув, зажал нос ладонью. – Вот с этого и начну, – голос Жукова звучал глухо, а сквозь пальцы просачивались ярко-красные, нарядные капли крови, которые, срываясь вниз, россыпью звездочек оседали на светлой ткани.

«Мы уезжаем. Так сказал отец и еще добавил, что оставаться в этой стране безумие. Люда подхватила новое слово, бегала по дому, кричала, довела до мигрени своим непослушанием. И сестра недовольна, говорит, что я плохо воспитываю дочь. Знала бы она, что мне на нее и смотреть-то не хочется. Убеждаю себя, что нельзя так, что я должна любить ее, а не выходит, будто проклял кто. Н.Б.».