Врата ночи - Татьяна Степанова

Катя чувствовала: Никита растерян. Точнее... У него такое же чувство, что было и у нее, и у Мещерского. Никита никак не может поверить, что все происходящее — реальность.

И еще она подумала: они оба так взбудоражены, сейчас из них плохие советчики. Просто никудышные. А вот Кравченко... Странно, а ведь она воспринимала настойчивое Вадькино предложение сопроводить Мещерского в штаб-квартиру военно-исторического общества и самой там кинуть взгляд на новых Сережкиных клиентов как шутку, как прикол, как...

Боже, о чем думал Вадька тогда? Чего ждал от нее, от ее посещения этих «югоармейцев»? Наблюдений, выводов? Но каких? Кто мог предполагать, что дело обернется подобным образом?

Когда она думала о телефонных разговорах Мещерского с незнакомцем, у нее по спине бежали мурашки. Как получилось, что в поле его зрения попал именно Сережка? Как такое вообще могло произойти? Почему именно Мещерский? Зачем он ему?

Колосов заставил Сережку пересказать второй их телефонный диалог почти дословно. И записывал как стенографист. Кате вспомнилось его хмурое замечание насчет «неузнаваемости» голоса: «Сейчас много разной спецтехники, — сказал он, — модуляторы, микрофоны, синтезаторы. Можно использовать разные приспособления для того, чтобы скрыть свой голос, его тембр. Неузнаваемость голоса еще не означает, что его обладатель тебе, Сережа, абсолютно незнаком. Так что на тембр, на окраску, на обертоны мы не будем обращать внимания. А вот на саму манеру речи, характер построения фраз, подбор слов...»

Нет, больше о том, что Мещерский мог стать жертвой чьего-то жестокого розыгрыша, он не говорил. Теперь он говорил, что с согласия Сергея в офисе «Столичного географического клуба» и на квартире Мещерского должна быть установлена аппаратура прослушивания. Бедный Сережка! А ведь он так любит трепаться с Кравченко — их хлебом не корми. Да и сама она ему частенько звонит. Но «прослушка» будет, и для Никиты это вопрос уже решенный. Им же — ей и Кравченко — придется смириться с этим. И не поверять более своих общих секретов телефону.

Катя в эту минуту отчего-то ненавидела именно телефон. Ей казалось: все беды от этого проклятого куска пластмассы с кнопками.

Но ведь этот тип, этот ночной «позвоночник», в последнем разговоре с Мещерским фактически предложил Сережке выдать его... Остановить?

Интересно, действительно ли он ждал десять минут в машине, когда за ним по доносу Сережки приедет патруль? Да что он, ненормальный? Зачем так глупо, так бесцельно рисковать тому, кто даже на наручниках своих жертв не оставляет следов?

Но... Тут Кате снова вспомнился рассказ Колосова о происшествии с девочкой Настей на Южной улице. Там тоже была демонстрация — дикая, шокирующая, рискованная, кровавая, нарочитая. Ведь он же видел, что перед ним — ребенок, подросток. И тем не менее решился на...

Господи, что за игру затеял этот гад?

Этот ГАД...

Внезапно Кате захотелось самой услышать его голос по телефону. Пусть неузнаваемый, призрачный, жуткий. И это не было любопытством, нет. Она слишком была напугана, чтобы любопытничать. Но вместе с тем знала: в такой ситуации лучше взглянуть своему страху в глаза. А потом собраться с духом, взять этот поганый страх за горло и...

— Сереженька, ответь мне, только честно, отчего ты не позвонил в милицию той ночью? — Ей вспомнился их разговор с Мещерским в кабинете Колосова, Никита подобных провокационных вопросов другу не задавал.

Мещерский молчал. Мучительно, потерянно. Никита открыл сейф и выложил перед ним на стол пачку фотографий с осмотров мест происшествий на финском шоссе, в Ларине, на Южной улице, на водоканале. А сверху положил снимок Насти Медведевой. Этo была не очень качественная съемка: ночь, гаражи, «Скорая», перепуганные прохожие, грязная дождевая лужа и девочка Настя, только-только очнувшаяся от обморока, в белых брючках, испачканных глиной и кровью. Ноги не слушались ее, девочку поддерживал один из милиционеров.

Мещерский смотрел на снимок того, что изъяли из лужи, — того, что бросили в Настю из проезжающей машины неустановленной марки.

Тогда у них впервые возникло ощущение, что они просто не знают, что сказать друг другу. Каждый дол|жен был подумать и решить сам за себя. Окончательно и бесповоротно.

И Кате казалось — она решила.

Да, в этом деле она ни в коем случае не станет полагаться на эмоции, на уже возникшие симпатии и антипатии.

Только на факты. На голые факты.