Последняя камелия - Сара Джио

Не успела я погасить свет, как в дверь постучали.

– Да, – откликнулась я.

В дверях стояла миссис Диллоуэй в ночной рубашке.

– Входите.

– Вы сможете когда-нибудь простить меня?

– Простить? За что?

– Не знаю, о чем я думала, когда рылась в ваших вещах, – сказала она, садясь на стул. – Меня беспокоила ваша безупречность, и я подумала, что, если найду что-нибудь компрометирующее у вас в комнате, у меня будет причина не доверять вам. Однако, даже найдя монету, я не поверила, что вы ее взяли, но…

– Ничего, – сказала я, когда до меня дошло, о чем идет речь. – Я все понимаю. Вы делали то, что должны делать.

Она покачала головой, вытирая глаза платком.

– Нет, это было слишком. – Миссис Диллоуэй посмотрела мне в глаза. – Умоляю вас простить меня, мисс Льюис.

– Не надо умолять. Я и так готова простить вас.

– Спасибо, – сказала она, поднимаясь.

– Миссис Диллоуэй, – спросила я, когда она взялась за ручку двери. – Вы долго любили лорда Ливингстона?

Мой вопрос, казалось, ничуть не поразил ее. Возможно, сегодняшний инцидент уравнял наши отношения. Мы перешли от строгой иерархии дома к отношениям двух женщин – двух женщин, столкнувшихся с собственными тревогами, собственной любовью, собственными сердечными ранами.

– О, – проговорила она задумчиво, – мне кажется, с того дня, как я прибыла в поместье.

Я внимательно посмотрела на нее.

– Я никому не хотела зла, – продолжала миссис Диллоуэй, – особенно леди Анне.

– Я знаю, – заверила ее я. – Пожалуйста, не считайте, что вам нужно оправдываться.

– Ох, мисс Льюис, – проговорила она, глядя на меня беззащитным взглядом – это было лицо друга. – Я поняла, что человек может бороться со многими пороками и слабостями, но не с любовью. Нельзя изменить выбор сердца. Боюсь, этот факт стал величайшей трагедией моей жизни.

Я не потрудилась включить лампу у кровати: лунный свет лился в окно с мощностью лампочки в сорок ватт. Я достала из ящика стола лист бумаги и конверт и начала писать письмо домой.

Дорогие мама и папа,

я очень по вас скучаю и все же боюсь оставить детей. Я уже полюбила их, даже за такое короткое время. Я сочувствую им: они недавно потеряли мать и теперь живут вместе с отцом, который едва их замечает. Хотя, возможно, я преувеличиваю насчет его. Может быть, у него все-таки есть сердце? Но все равно я боюсь, что без моего присутствия они будут очень страдать, особенно самая маленькая, Джени. Ей всего два годика, и она отчаянно нуждается в родительской любви. Впрочем, труднее всего с десятилетней Кэтрин. Она ужасно тоскует по матери. И Эббот, старший мальчик, глубоко переживает эту потерю. Я еще не выяснила, почему. И все-таки здесь есть что-то еще: у меня такое чувство, что смерть леди Анны окружена какой-то темной тайной. Не бойтесь за меня. Я знаю, мне тут ничто не угрожает, но на мои вопросы о причине смерти хозяйки никто не хочет отвечать, и я хочу сама раскрыть эту тайну. Что вы думаете по этому поводу?

Пожалуйста, напишите мне, когда сможете. Иногда мне здесь так одиноко, и ничто бы меня так не порадовало, как письмо из дома. Я бы попросила вас прислать хлеба из нашей булочной, но, боюсь, пока он прибудет, станет совсем черствым. Лучше я представлю папину медовую цельнозерновую булку и помечтаю о доме.

Ваша любящая дочь

Флора.

Я сложила письмо и засунула в конверт, запечатала его, надписала адрес и положила на стол. Завтра надо отдать его мистеру Хэмфри, чтобы отправил из города. Потом я забралась в постель и стала думать о миссис Диллоуэй, потом о леди Анне и ее альбоме с гербарием. Можно было бы тихо, на цыпочках пройти в детскую, никого не тревожа, и принести его к себе, чтобы почитать.

Оказавшись в детской, я взяла альбом со стола, где оставила его днем, а когда принесла в свою спальню, то сразу открыла последние страницы. Но где же миддлберийская розовая? Я посмотрела внимательнее и обнаружила, что страница вырвана. Остался лишь неровный оборванный край.