Ржавый Рыцарь и Пистолетов - Ирина Мельникова

…Каменистая дорога неожиданно пошла в гору и сменилась вдруг уходящей вдаль анфиладой плохо освещенных комнат. Вытягивалось следом пламя свечей, полы длинной шубы, накинутой поверх вечернего платья, разлетались в разные стороны. Разбавленная слезами косметика текла по щекам, оставляя на них грязные, неопрятные пятна и полосы. Но она бежала, не чуя под собой ног, к выходу из дворца, где ее дожидалась карета.

— Дурка! Дурка! Раззява! — выскочил откуда-то сбоку юродивый в грязных лохмотьях. Он скакал следом за ней на палочке, увенчанной лошадиной головой, кривлялся, дразнился, высунув язык, и непотребно визжал: — Дурка! Раззява! Куда бежишь! Волки! Волки! Псы бесноватые!

И, правда, навстречу ей ринулся вдруг огромный волкодав. Он присел на задние лапы, изготовившись для прыжка. Она закричала, бросилась в одни двери, другие… Все заперты, не поддаются. И вокруг никого, исчез даже юродивый, а слева и справа — лишь темные, уходящие в бесконечность анфилады комнат. Волкодав прижал уши и ощерился, показав мощные клыки, с которых вязкой струйкой стекала слюна.

— Бешеный! — она сжала кулаки и быстро огляделась по сторонам, прикидывая, чем будет обороняться.

Но пес вдруг заскулил и потянулся к ней всем телом, задние лапы, похоже, были перебиты и не слушались его.

— Бедный! — Она коснулась его крупной лобастой головы.

Пес тотчас исчез, а на смену ему опять появился юродивый. Теперь у него вновь было лицо Оляли. Он строил рожи и бежал вприпрыжку почему-то не за каретой, а за огромным черным автомобилем, который увозил ее в темноту, в проливной дождь. Но она ничего не видела перед собой, стремясь к одной-единственной цели.

— Подлец! — шептали ее губы. — Предатель! Впереди, на фоне серого неба замаячило черное пятно и приняло очертания приземистой кособокой избушки. Рука толкнула низкую дверь. Та отворилась, и она чуть было не споткнулась о высокий порог. Волосы зацепились за притолоку, она рванулась, не замечая боли. И мгновенно увидела склонившуюся над очагом старуху. Костлявые пальцы с длинными кривыми ногтями шевелились. Бабка держала их щепотью, из которой что-то сыпалось в огонь.

Очаг был единственным источником света в грязной комнатенке со щелястыми полами и низким потолком. Багровые сполохи выплясывали на стенах, а поверх них метались, переплетаясь в еще более безумном танце, тени. Жар, нестерпимый, иссушающий, пожирающий жар! И жадные лапы пламени, что тянутся к ней из очага… Она отпрянула от огня и кинулась в ноги его хозяйке.

Старуха была крошечной, скрюченной, как корень мандрагоры, но тень ее на стене казалось огромной. Она взмахивала руками, а поздней гостье чудилось, что это громадный черный ворон порывается взлететь, чтобы после броситься вниз с грозным клекотом и порвать ее в клочья когтями и железным клювом.

— Бабушка, помоги! — Она хватала каргу за руки и пыталась поцеловать, хотя с души воротило при виде этих скрюченных мерзких лапок. — Накажи изменщика! Погуби его девку! Золотом заплачу, камнями! — Она потянула с шеи нитку сверкающих, как крошечные звездочки, бриллиантов.

Но бабка отвела руку гостьи, захихикала мерзко и склонилась к ее лицу. Крошечные, отливающие красным глазки-буравчики окинули ее злобным взглядом, отчего ей стало совсем жутко, и она опустила глаза, чтобы не видеть эти безобразные бородавки на темной коже, глубокие, как овраги, морщины…

Колдунья, заметив ее смятение, открыла беззубый рот, затряслась от хохота и, ухватив гостью пальцами за шею, пригнула ее лицо к большой деревянной чаше. Там плавала отрубленная голова Влада.