Лес повешенных лисиц - Арто Паасилинна

Пиере Витторму не повезло завести снегоход и на следующий день. Он по этому поводу не очень-то расстроился, а отправился на охоту и подстрелил роскошного заиндевевшего глухаря. Он выпотрошил птицу, ощипал и прополоскал ее в проруби. Затем таежный абориген напихал в глухаря больше килограмма репчатого лука, четверть килограмма очень соленого сливочного масла и пару горстей клюквы. В завершение всего он загнал под гузку глухарю можжевеловый сук, на котором и стал готовить птицу на костре. Проводник переворачивал тушку с боку на бок, подставляя ее огню, и смазывал, как обычно, соленым маслом, так что она приобрела красивый золотистый цвет. Аромат был просто изумительный! Готовое мясо ели на вытесанных из сухостойной сосны дощечках. Женщины разливали в покрытые инеем стаканы белое вино. На десерт попили кофе, а затем принялись играть в пятнашки.

И только на третий день Пиера Витторм завел снегоход и как ни в чем не бывало появился в Куопсуваре. Появление такой компании вызвало в лесной избушке переполох и страх. Ойва Юнтунен вынужден был констатировать, что выбранная им захоронка оказалась все же недостаточно далеко в тайге, раз туристы так вот запросто могут сюда нагрянуть. Сначала пожаловала Наска, затем солдатики, потом этот полицейский, а теперь вот целый обоз.

Пиера Витторм выгрузил из снегохода чемоданы женщин и прочую поклажу во дворе лесопункта. Внезапно в голове майора Ремеса промелькнула догадка, что это могут быть заказанные им женщины. С покрасневшими ушами майор Ремес вспоминал, как он звонил из "Похьянхови" в Стокгольм Стиккану.

Тут же выяснилось, что женщин действительно прислал Стиккан. Они передали Ойве Юнтунену привет из Стокгольма.

– Хи-хи, – вырвалось у них. Пиера Витторм занес чемоданы в избушку. Ойва Юнтунен рассчитался с ним за доставку и услуги. Сумма была значительная, потому как Витторм утверждал, будто ему пришлось три дня проблуждать с женщинами в тайге и пробыть две ночи в Сатталомаваре – карбюратор полетел, мать его за ногу.

Когда Пиера пустился в обратный путь, Ойва Юнтунен приказал майору Ремесу выйти с ним в "тюрьму" для разговора.

– Что все это означает? – строго спросил он.

– Да я это, наверное, с пьяных глаз позвонил Стиккану...

Ойва Юнтунен был не на шутку разозлен. Он сразу же по внешнему виду определил, что это за компания к ним прибыла: красивые и молодые, в дорогих нарядах, значит, проститутки.

– И как это тебе пришло в голову заказать сюда этих путан?!

Майор Ремес покашливал и мычал, оправдываясь: мол, осенью было так одиноко, особенно во время проливных дождей и штормовых ветров.

– Я и подумал, что, может, с ними будет веселее... да и позвонил этому Стиккану... пришло вот как-то в голову.

Майор призывно смотрел в сумерках на своего начальника:

– Да я, собственно, больше думал о тебе: мол, молодой парень... Наска-то давно уже не по этому делу. А они ничего, а?

– Да уж, красивы, спору нет, – согласился с ним Ойва Юнтунен. – Но для тех, кто скрывается здесь, вся эта затея с блядями довольно опасна.

– За такие штучки тебя надо было бы посадить этак на полгода, – выговаривал Ойва Юнтунен майору, когда они вышли во двор. На лестнице их уже поджидала Наска и звала в избушку. Женщины без промедления устроились в избушке: стол уже был накрыт на пять человек. Посреди стола стояла бутылка с шампанским. Агнета, темненькая девица лет двадцати пяти с тонкими чертами лица, бросила рулон серпантина прямо на свитер Ойве Юнтунену. Кристин, блондинка, года на два старше Агнеты, привычно открыла бутылку шампанского и наполнила фужеры. Наска выпила шампанское одним духом.

– Могли бы и сказать, что у вас есть жены, я хоть оделась бы поприличнее! Да еще по-шведски говорят. Переведи-ка, Ойва, что они сказали.

Теперь избушка в Куопсуваре получила статус двуязычной. Ойве Юнтунену и майору Ремесу пришлось выступать в роли переводчиков между гостями и Наской. Трудились они в поте лица, потому как женщинам было о чем поговорить. Сначала Наска подивилась, что женщины почти не знали финского, но затем подумала, что, может быть, у городских да богатых просто так заведено. В детстве Наска слышала, что и при дворе царя Николая говорят по-французски, а не по-русски.

– Стара уж я шведский-то учить, В Суоникюле я выучилась немножко говорить по-норвежски, да и то уже все позабыла. По-русски не помню ничего, разве что из псалтыря немного.

Выпитое за здравие согрело и душу Ойвы Юнтунена, и его желудок. Что ни говори, а именно молодое женское общество было здесь как нельзя кстати. Наска душа человек, но безнадежно стара.

Майор Ремес устроил для Агнеты и Кристин экскурсию по избушке. Осмотрели ванную, что привело гостий в восторг. Заглянули в кладовку, ломившуюся от съестных припасов, увидели груды постельного белья, сходили к колодцу, по пути завернув в баню и на конюшню. Женщины попробовали решетку на отверстии для выбрасывания навоза и поморщились.