Быть киллером - Артемий Люгер

— Ну что ж, неплохо. Завтра оставишь салон на Игорька и к двум ко мне. Должен приехать американец, чем-то наш бизнес его заинтересовал. Будешь переводчиком. Дело, мне кажется, несложное.

Назавтра в два с четвертью я добросовестно переводил вопросы зарубежного гостя и ответы шефа. Понимал я процентов восемьдесят — восемьдесят пять, о чём честно предупредил обоих. Шеф промолчал, а американец сказал со смехом, что восемьдесят пять процентов правды достаточно для любых переговоров, даже межгосударственных.

— Молодец, Андрей, справился, — похвалил, наконец, и шеф. Что мне было надо, я всё понял.

Всё это с гордостью первого ученика я рассказал Анне Михайловне, не умолчав о похвале Георгия Карповича.

— Так и сказал, что благодаря тебе всё понял? — переспросила она.

— Дословно, — позволил я себе неточность.

— Забавно. У Георгия Карповича английский на уровне родного. А американец — тоже хвалил?

— Не то, чтобы похвалил, но сказал, что моего словарного запаса вполне достаточно… Между прочим, если бы ты его увидела, не уверен, что смогла бы устоять. Моя мама в молодости была влюблена в одного американского артиста, отец говорил, что все стены были завешены его портретами. Грегори Пек. Так этот — ну просто копия.

— А, — сказала Анна Михайловна, — старина Джимми. Полное имя Джеймс Кенвуд. Боюсь, что в этой ситуации, Андрюша, ты в большей опасности, чем я: интересуют его исключительно мальчики, и, желательно, в военной форме. Такая вот маленькая слабость. Русский отдел ЦРУ, когда-то работал в Москве под крышей не то «Таймса», не то «Геральд трибюн». Накрыли его наши органы с молоденьким курсантом. Курсанта, понятно, под жопу из училища, чтобы не продавал Родину, да ещё извращённым способом, а Джимми фотографии в нос, ну и перевербовали. Сейчас на его месте любой только посмеялся бы, а тогда времена были пуританские, и у них ещё больше, чем у нас. И русский, Андрюша, он знает получше тебя, потому что подготовка была покачественней твоей. Представляю, как они с Георгием Карповичем веселились, слушая твой перевод. В общем, ясно, что тебя опять проверяют. Что-то мой муженёк тебе готовит, знать бы только — что? С тех пор, как я перестала интересовать его в постели, мы почти и не разговариваем. Раньше он много чего мне рассказывал, даже вопреки служебной инструкции, а теперь… Ну, не будем гадать — время покажет.

Чего-чего, а гадать я не собирался. О будущем я вообще не думал, можно даже сказать, что думать о нём я себе запретил. И не только под влиянием разговоров с Гришей. Всё было ясно и без него.

Какое, в самом деле, будущее? — Дети? — Семья? У меня была прекрасная любовница, о женитьбе на которой нечего было и думать, и Дашка, которой я тоже должен был уделять внимание, не скажу, что делал это через силу, но о женитьбе на которой тоже речи не могло быть. И всё-таки какая-то смутная мысль, отчётливо сформулироваться которой не давал я сам, сидела где-то в глубинах моего сознания. О том, что, может быть (если сможет), когда-нибудь (когда?) я найду место (где?), где скроюсь от (от чего и от кого?), — в общем, что-то в этом роде.

А пока что день за днём я сидел в своём шикарном кабинете, принимал клиентов, а в основном получал приказы шефа и спускал их, так сказать «вниз», а затем выслушивал отчёты и передавал их «наверх». Бывали, хотя и редко, задания иного рода: так пару раз я съездил в Калининград и один раз в наш филиал в Минске. «К своим крестникам» — как выразился шеф. И туда и туда надо было отвезти какие-то документы и какие-то привезти оттуда. Из Калининграда во второй раз я возвращался на машине. Зная, что её происхождение вполне может оказаться сомнительным, на литовской границе немножко поволновался, но всё обошлось. Пользуясь тем, что ехал, а не летел, позволил себе задержаться на сутки в любимом своём Вильнюсе. Остановился, как когда-то, в гостинице «Драугисте» и вечером в ресторане даже поискал глазами Аготу. Но, увы, не нашёл.

С Анной Михайловной мы встречались или у меня дома или в комнате отдыха при кабинете. Машиной фирмы — Джипом с тонированными стёклами — я практически не пользовался, а в моей стёкла были обычными. Правда, и в ней мы пару раз крепко пошалили — но это уже просто для, как говорят в цирке, куражу, так сказать, для большей остроты ощущений.