Черный талант - Марина Серова

«Труд писателя».

«Всю свою сознательную жизнь, сколько себя помнил, он всегда знал, чем хотел заниматься в жизни. Даже в детстве, спроси его кто-нибудь, кем он будет, когда вырастет, ответ сразу приходил ему в голову, и он отвечал, нисколько не раздумывая. Это было ясно как день. Быть писателем — вот самая заветная мечта его жизни. Он решил, что обязательно добьется своей цели, чего бы это ему ни стоило. Ведь голова его была полна самых разных идей и историй, готовящихся прорваться наружу оглушительным потоком и превратиться в захватывающий, ни на что не похожий роман. Книги других писателей он читал постоянно, набираясь мастерства. Однако все рассказы и новеллы казались ему несовершенными — в них постоянно чего-то не хватало. Одних авторов он осуждал за бедность описаний, других — за чрезмерную вычурность повествования, третьих — за скудность сюжета. Нет, если бы он сочинял эти романы, они оказались бы в тысячу раз лучше. В этом уж он был уверен наверняка.

Каждое утро начиналось для него с чашки кофе и нескольких сигарет. Выпуская в воздух комнаты густой табачный дым, он вглядывался в его очертания, и в них угадывались новые закрученные сюжеты, замысловатые фабулы и повороты событий. Удовлетворив потребность в таком своеобразном завтраке, он надевал свою любимую черную рубашку и отутюженные, без малейшей складочки брюки — идеальная одежда блестящего сочинителя. Был бы в его гардеробе сюртук, он непременно бы облачался в него, но увы, такой детали одежды у него не имелось. Затем он брал серебряную пепельницу, пачку дорогих сигарет — специально припасенных для такого повода, — и садился за письменный стол. Проверял, насколько остро заточен каждый карандаш — их непременно должно было иметься несколько штук, чтобы не отвлекаться на заточку, когда очередной грифель затупится. В ящике стола — стопка чистых листов бумаги. Бумагу он всегда покупал нелинованную и дорогую, на которой приятно писать и вносить поправки.

Словно любимую драгоценность он доставал стопку писчей бумаги и перелистывал приятно пахнущие странички, грезя о моменте, когда они будут готовы рассказать самую занимательную, самую правдивую и невероятную историю. За новой сигаретой он закрывал глаза, и перед его взором мелькали отрывки из чьих-то жизней, странные повороты сюжета, загадочная развязка и кульминация романа. Это было сродни божественному откровению. Он упивался каждым мгновением чудесных предчувствий романа, рвущегося из него, как ребенок, готовый вот-вот родиться. Голова была полна метафор, эпитетов и олицетворений, которыми он готовился наполнить свое повествование. Какой невиданный поток мыслей, воспоминаний и впечатлений мечтал он выплеснуть на чудесную бумагу, как хотел он потрясти всех своих будущих читателей, как представлял себя в ореоле славы и известности… Да, это были необыкновенные, чудные мгновения каждого его творческого утра.

Докурив очередную сигарету, он брал в руки карандаш, задумчиво вертел его в пальцах, а затем доставал первый лист из стопки бумаги. Задерживал дыхание, с нетерпением покусывая губу, растерянно теребил мочку уха. Проверял, как пишет карандаш — достаточно ли тонкие следы он оставляет на листе.

А потом откладывал и карандаш, и бумагу. Ведь за всю свою жизнь он так и не написал на своих драгоценных листах ни единого слова».

— Что это? — удивилась я, закончив чтение.

— Рассказ, который я посвятил своему бывшему другу, Владиславу Курагину! — самодовольно пояснил Семенихин. — На следующем собрании «Диалога» я его зачитал, вместе с посвящением, и, хотя никто, включая Леонида Сергеевича — это наш председатель, — ничего не понял, Владислав сразу сообразил, что к чему. Этот рассказ буквально взбесил его — видели бы вы, какое у него было выражение лица! Я думал, что после собрания он попытается мне даже морду набить, но нет. До рукоприкладства дело не дошло — Влад покинул собрание, не дождавшись конца. Все, конечно, удивились, а я понял, что отомщен.