Вся жизнь – игра - Наталья Корнилова

Предсказание Миши Филипчука сбылось с быстротой просто-таки угрожающей. Уже через десять минут послышались пронзительные визги Лены, потом натужное пыхтение и бормотание Маминова, и Миша Филипчук не замедлил отпустить по адресу парочки несколько критических замечаний. Миша Филипчук изощрялся в остроумии минуты две, пока вдруг до моего слуха не долетели какие-то странные глухие хлюпы, а потом послышался стук, который бывает, когда на металл падает что-то тяжелое и мягкое. Глухая тревога сжала сердце, похолодели ноги, и я, медленно поднявшись с места, направилась к двери, чтобы одним глазком взглянуть, чем там, собственно, заняты Лена и Маминов. Если опять ложная тревога, то, пожалуй, хватит. Я и так вела себя как глупая курица, беспокоящаяся по делу и без оного.

Но предчувствия, эти звериные предчувствия сидящего во мне второго, хищного, существа! Куда их деть, предчувствия?

Я приоткрыла дверь и глянула одним глазом… И тут же распахнула дверь настежь.

Банкир Маминов с окровавленной головой лежал на дне бассейна. Он был недвижим. Бассейн был почти пуст. Вода стремительно уходила в спусковую трубу. На бортике же бассейна, свесив руку и ногу, валялась Елена. Она пыталась поднять голову, изредка с непослушных губ срывались сдавленные стоны. Ко дну бассейна был припечатан пробитый, сдувшийся матрас.

Павла Борисовича не было.

Я спрыгнула на дно бассейна. Маминов поднял голову и выговорил:

– Отца… черный… там.

Большего он сказать не успел, потому что потерял сознание. Я обшарила глазами борта бассейна и, сообразив, что могло произойти, рванула на себя решетку отверстия стока. Да! Решетка легко распахнулась, и за ней оказалась сдавленно булькающая, ворочающаяся всплесками пустота. Сомнений быть не могло: то, что было оборудовано под сток, было еще и секретным тоннелем, и по нему неизвестные злоумышленники, очевидно, тащили сейчас Маминова-старшего.

– Ну, Леонид Ильич!.. – прорычала я и повернулась к зашевелившейся Лене: – Куда выводит этот ход? Ну, именинница!

– Он мог… заблокировать… снаружи…

– Куда он выводит?!.. – закричал подскочивший к Лене Филипчук, мгновенно избавившийся от остатков хмеля. Его босс, застрявший в дверях, осоловело вращал глазами.

– На задний двор… возле теннисного корта. Но он наверняка… заблокировал… лучше улицей. Улицей пройти.

Я и Миша бросились вон из сауны, преодолев череду препятствий – едва не сшибли по пути стайку почти голых девиц, продрались сквозь танцующих, – мы бросились за дом, туда, где находился теннисный корт. Двое охранников последовали за нами. И тут мы увидели…

В тусклом свете фонаря на столбе возле теннисного корта в буквальном смысле из-под земли возникла огромная фигура, волочившая почти голое тело Павла Борисовича. В том, что это Павел Борисович, сомневаться не приходилось: только в сауне человек одет так легко. Точнее, раздет так капитально.

А на корте стоял вертолет – тот самый, что пролетал над рекой, когда Леонид Ильич Климов с компанией, в которой был и мой босс Родион Потапыч Шульгин, глушили рыбу динамитными шашками. Из вертолета выпрыгнул человек, и вдвоем они легко, с удивительной быстротой затащили отца банкира в вертолет. Я вскинула пистолет и выстрелила, моему примеру последовали и двое охранников, побежавшие с нами, с вертолета ответили автоматной очередью. Человек, последним забиравшийся в вертолет, вдруг пошатнулся и, схватившись руками за левую ногу, упал плашмя наземь. Правда, и один из охранников Климова получил автоматную очередь в грудь. Он умер почти мгновенно.

А вертолет уже поднялся вверх и неслышно удалялся, дразня огнями.

Неслышно. Еще бы его могли услышать! Дико грохочущая мощнейшая аудиосистема с четырьмя громадными колонками, шквал звуков, несущихся в открытые окна дома, позволили неслышно приблизиться, а потом и удалиться вертолету.

Ох, как несчастливы для Маминовых дачи экс-кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС!..

– Все рассчитали, сволочи, – процедила я сквозь зубы и направилась к корчащемуся на земле бандиту. Тому, которому прострелили ногу, когда он лез в вертолет. Филипчук подоспел к нему первым и воскликнул:

– Так это же один из дорогих гостей! Ну что, скотина, колись! – сказал он этому невзрачному на вид мужичку лет тридцати пяти – тридцати семи. – Лучше по-хорошему, говнюк, потому что иначе я тебе не завидую, падла! Кто умыкнул Павла Борисыча, вонючка? Ну! – Он приставил ствол к голове пленника, тот было открыл рот, но… вдруг брызнул фонтанчик крови, и мерзавец с простреленной головой повалился в траву. Выстрела слышно не было. Стоявший за моей спиной охранник подскочил к Мише Филипчуку и заорал:

– Ты че, дурак? Ты че его замочил, идиот?

Миша развел руками. На его лице было написано величайшее изумление. Наконец он молча протянул свой пистолет орущему на него охраннику, и тот изумленно выговорил:

– Так он же у тебя и с предохранителя не снят!

– Вот именно… – задушенно шепнул Филипчук. И бешено выругался, и мы с ним как по команде посмотрели туда, откуда, верно, и прилетела пуля. Там, над лесом, не меньше чем в километре от нас, удалялись огни вертолета…