Спарта. Игра не на жизнь, а на смерть - Леонид Петропольский

— Анастасия Николаевна, можно? — спросил. — Я физкультурную форму тут забыл.

— Да, конечно, — ответила учительница.

Парень вошел, взял мешок с формой… И вдруг сел на свой стул, посмотрел на классную руководительницу с улыбкой. Та подняла на него глаза.

— Что такое?

— А можно… я на физкультуру не пойду? — внезапно спросил лидер класса.

— Не поняла… У меня скоро урок начнется.

— Ну, я посижу в уголке…

Учительница начала волноваться:

— Я не понимаю. Что-то случилось? Тебе плохо? Может, сходить к медсестре?

— Мне хорошо, — улыбнулся Барковский. — Нравится на вас смотреть.

— Барковский! Иди на физкультуру, переодеться не успеешь! — скомандовала учительница, постаравшись сказать это максимально строго.

Но разве могла она обмануть такого опытного человека, как Миша Барковский? К этому времени он уже прекрасно разобрался, как к нему относится красивая классная руководительница. И он заявил:

— Вот, кстати! Не могу я там переодеваться: кто-то постоянно подглядывает!

— Как это? Девочки подглядывают?

— А я не знаю кто. Там такая комнатка есть тайная. Как специально сделана, чтобы подглядывать. И там постоянно кто-то прячется.

— Что за чушь?! — возмутилась Анастасия Николаевна.

— А вот и не чушь. Не верите, сами сходите.

— Делать мне больше нечего! — сказала Истомина. — У меня урок. Никуда не пойду.

Но Миша видел, что она уже готова пойти — требуется только небольшой толчок. И тогда…

— Ну и я не пойду, — заявил. — Пока это не прекратится.

Он подпер щеку рукой, показывая, что собирается просидеть здесь весь урок. И Анастасия Николаевна не выдержала. Она встала и решительно направилась к двери:

— Хорошо, я разберусь.

Только этого ему и было надо! Миша вскочил и направился за учительницей.

В раздевалке, как он и думал, было пусто. Миша показал учительнице на дверь каморки. Истомина заглянула туда и сморщилась:

— Не верю, что кто-то добровольно будет сидеть в этой вонище. Да и что оттуда можно увидеть?

— А вы зайдите туда, посмотрите, — предложил Миша.

Истомина вошла, закрыла за собой дверь… А Барковский, оставшись в раздевалке, исполнил несколько танцевальных па из репертуара Майкла Джексона, который, как известно, любил хватать себя за ширинку. Анастасия Николаевна тут же поняла неловкость сложившейся ситуации; она взялась за ручку двери, чтобы выйти… И тут в раздевалку ввалилась целая группа одиннадцатиклассников.

— Привет, Барк, а мы тебя потеряли, — заявил Худяков.

— Разминаешься? — спросил Марат.

А Довженко решительно стащил с себя брюки вместе с трусами, спросил:

— Блин, мужики, чего такая вонь? Кто-то зону бикини с утра не мыл?

А Барковский поглядывал на дверь каморки и улыбался…

Вот такая была история. Но капитану Крюкову Миша рассказал совсем другое. Так что после его рассказа капитану оставалось только уточнить:

— То есть ты хочешь сказать, что Истомина за вами подглядывала?

— Я сразу понял, что там кто-то есть, — доверительно ответил Барковский. — Но… решил ребятам не говорить. Мало ли кто там и зачем. А потом оказалось, что это Анастасия Николаевна.

— Да почему ты так в этом уверен?

— Понимаете, чтобы из раздевалки выйти, нужно через спортзал пройти, — объяснял Барковский. — Мы уже в строю стояли, урок начался, и тут она выходит… Вся в пыли…

Миша глянул на капитана и взмолился:

— Игорь Андреевич, вы только не говорите никому! Не хочется унижать ее… Тем более что, кроме меня, никто, кажется, не догадывался.

Пожалуй, впервые с начала этого расследования Крюков так твердо знал, что ему лгут. Ведь он читал дневник Истоминой, он слышал рассказ Инги, где эта история излагалась совсем по-другому. И у него не было оснований не верить этим двум свидетельствам. Да, Барковский лгал, в этом не было сомнений. А это означало, что он больше не мог полагаться на помощь этого школьника в расследовании. Скорее нужно было проводить расследование относительно самого мальчика Миши.

Разумеется, ничто из этих размышлений не отразилось на лице капитана. Он задумчиво произнес:

— Ладно… И часто она там бывала?

Барковский пожал плечами:

— Не знаю…

— А кто знает?

— Может, Баграмов?

— Скорее всего, — кивнул капитан. Повернулся и направился прочь.

Школьники, продолжая убирать могилу, поглядывали за тем, как разговаривают Крюков и Барковский. И вдруг над плечом Шориной поднялась измазанная землей скрюченная рука, и «потусторонний» голос Худякова зловеще произнес:

— Шо-о-орина! Ты виновата в моей ги-и-ибели!

Такой реакции Иры на шутку никто не ожидал: она развернулась и принялась лупить Худякова чем попало, изо всех сил…

…В кабинет майора Липатовой постучали, затем вошел Крюков.

— Вызывали?

— Не паясничай, — сухо ответила майор.

— Насколько я понимаю, о дружеском поцелуе не может идти и речи? — спросил капитан, закрывая за собой дверь.

Липатова положила на стол бланк.

— Садись, пиши.

Крюков сел, взял ручку.

— Начальнику отдела Следственного комитета советнику юстиции третьего класса… — диктовала Липатова.

— Третьего «Б» класса… — ерничал Крюков. — Ой, пардон, все школа проклятая лезет…

— Третьего класса Липатовой А. А… В ответ на ваше отдельное поручение по делу номер… сообщаю… А дальше пиши, что сделано и почему ты считаешь, что имел место банальный суицид, а не что-нибудь еще, подсказанное больной фантазией не самого здорового участкового.

— Так и писать?

— Так и пиши.

— Это против совести.

— Совести?! — повторила Липатова.

Села рядом с капитаном, произнесла почти ласково:

— Крюков, миленький, какой еще совести? Где она у тебя? Если бы она у тебя была, ты бы не выпендривался — хотя бы из элементарного чувства благодарности. Ты вообще помнишь, благодаря кому сохранил звание, получил перевод в полицию, на не самое плохое место?

— Благодаря вам, госпожа советник юстиции третьего класса?

— Да, благодаря мне. Это я ходила по всем кабинетам и виляла жопой! Это я подмазывала медкомиссию. Потому что после твоего инсульта — по совести если — сидеть тебе дома и пускать пузыри!

— А я вместо этого хожу и выпендриваюсь, — грустно заключил Крюков.