Струны черной души - Евгения Михайлова

Теперь у следствия уже есть перечень удовольствий в договоре с фондом «Добро» — там по пунктам рай на земле, не меньше.

В общем, получился первый толк от наших с Сергеем поисков во тьме. Он нашел один из приютов для престарелых фонда «Добро».

Не знаю, заинтересовало бы кого-то то, что Сергей увидел, если бы не его связи с МВД и прокуратурой.

Я приехала взглянуть на плоды трудов Сотниковой, когда вокруг обычного жилого дома уже стояли машины полиции, «Скорой», какого-то начальства.

Из двери полуподвального помещения выносили, выводили узников концлагеря, каких мы видели только в кино. Эти скелеты в лохмотьях если могли говорить, то только два слова — «есть» и «пить». Выводили и мрачных теток — надсмотрщиц, сажали в автозак.

Тупая рабочая сила, которая знала свою задачу — убийство голодом и жаждой, что было бы оформлено как естественная смерть в пансионате для престарелых. Там были и «врачи». И так много лет, в разных «приютах».

А получалось все с легкостью, потому что организаторы бизнес-системы — не бандиты, не уголовники. Это чиновники того же пенсионного фонда, службы опеки, контролирующих органов, включая то же МВД.

Обыски проходили в разных кабинетах. Дела заводились, что, впрочем, на меня особого впечатления не произвело.

Как заведут, так и развалят. Свои люди.

В лучшем случае спасенным людям вернут квартиры, что очень трудно, так как их уже продали «добросовестным приобретателям».

А вот что было важно для нас с Сергеем, так это ордер на обыск Тамары Сотниковой.

Сережа обещал, что они с Васей и программистами следствия вывернут наизнанку все ее контакты и связи. Они найдут ниточки, которые должны привести к другим подозреваемым в моих несчастьях. Если такая связь действительно есть.

Я приехала домой, долго смывала с себя тяжелый запах разложения еще живых человеческих тел.

Глаза горели, мне хотелось стереть с них все, что я увидела сегодня. Смыть чем-то едким, обеззараживающим, чтобы сохранить возможность видеть что-то еще. Что-то нормальное, чистое, вменяемое, человеческое.

Когда я там стояла, в том страшном дворе, слепла от ненависти и жалости, я смотрела на оружие в кобуре ментов.

Самым верным средством самой правильной борьбы с такого рода преступностью было бы перестрелять к чертям свору мучителей и тюремщиков. Так они же не здесь. Они же всегда не здесь. Эти тетки тоже рабыни.

Тот, кто придумал способ обогащения, сейчас греет зад в надежном кабинете. До него не доберется даже мой Сергей. Он всего лишь частник.

Вот что такое нищета. Это не сдохнуть с голоду. Это сидеть в сытости и пожирать чужие деньги. Чужие жизни, чужие дни, чужое счастье — просто дышать и видеть небо.

Никогда еще я не испытывала столь острого отвращения к человеческой алчности — это и есть тупость, самый криминальный мотив, самое жалкое и позорное существование, причина несчастий целых народов.

Жадное, жвачное, жестокое и липкое от крови существо — не животное, нет. Это урод, не достойный жить.

Может, получить наследство тети Изабелл и послать киллеров на всех упырей? Шутка.

Теперь мне вообще тошно подумать об этих миллионах. Если за московскую двушку можно устроить ад на земле для ни в чем не повинного человека, то какие сомнения в том, что за тетины миллионы меня хотят убить. Что из-за них погибли Таня и Анатолий. И кто-то подбирался к папе.

Вот еще что такое нищета — это наша общая беспомощность перед агрессивной алчностью.

Надо срочно ехать к отцу…