Струны черной души - Евгения Михайлова

— То что? — вцепился в нее взглядом Сережа.

— Ничего, я просто так, — мило улыбнулась она.

— Да нет, такие вещи не говорят и не думают просто так. Я хочу понять смысл: чем мог Маргарите помешать Миронов, если она уже отсидела срок за убийство мужа?

— Так вы же сами говорите, что смерть Танечки не расследована… Я не собираюсь об этом судить, не мое дело. Просто ревность женщины — страшная вещь. Дочь — не дочь… Миронов мог догадаться или знать, к примеру…

— Я уловил вашу мысль. Замечу, если вы не в курсе. Соколовская была в СИЗО, когда погибла ее дочь.

— Я в курсе, — загадочно улыбнулась Тома. — Хорошее алиби. Понятно, что такие вещи делают не своими руками. Родная дочь как-никак.

Я никогда в жизни не теряла сознание — ни от боли, ни от страданий, ни от страха. Потому долго не могла понять, куда я провалилась, почему не могу выбраться из темноты, почему сердце лежит мертвым грузом, не дает вздохнуть. И почему Сережа с таким перепуганным видом обкладывает меня мокрыми полотенцами, пытается трясти, делать массаж. Вот схватил телефон…

— Не нужно звонить, — получилось у меня прошептать. — Я сейчас. Уже нормально.

— Как же ты меня перепугала, — бросился ко мне Сергей. — Что же ты творишь! Больше ни за что не дам тебе слушать записи. Это просто свидетели. Это просто идиоты. Из этого ничего не вытекает, кроме характеристики того, кто говорит. Ты это понимаешь? Кто-то из твоих знакомых может быть убийцей, вот и все, чем я занимаюсь.

— Я все понимаю, даже не сомневайся. Но вот один человек на земле допустил, что я могла убить свою дочь. И этот бред начинает жить самостоятельной жизнью. Он в какой-то степени окажется правдой скорее всего. Я не справилась с главной задачей — защитить свое дитя. В чем-то вся мерзость, которую она предположила, — правда. И мне с этим как-то выжить… почти невозможно.

Сережа повернулся, вышел на кухню, вернулся с сигаретой в зубах. Сказал серьезно, как не говорил еще никогда:

— Слушай меня, Маргарита. Ни у кого на свете нет возможности защитить от всего своих детей. Тем более от смерти. Нет такой силы. Ни у львицы, ни у тигрицы, ни у волчицы. А ты просто женщина. Но не баба и не тряпка. Соберись. Вот почему я рядом. С чем-то справимся. А теперь послушай главное. Не хотел тебе говорить до прослушивания записи. Твой муж Анатолий принял на работу Тамару Сотникову по очень настойчивой рекомендации своего бывшего сокурсника, ныне сотрудника Министерства иностранных дел Антона Гришина. Просьба есть только в личной почте Анатолия. Сейчас покажу. Гришин пишет, что эта добрая женщина, прекрасный человек и отличный специалист, — его подруга детства, сидели за одной партой, оказалась в большой беде после смерти мужа, за которым она долго ухаживала, из-за чего и потеряла работу в хорошей клинике.

Я прочитала эту переписку, с недоумением увидела мгновенный и короткий ответ Анатолия:

«Хорошо. Пусть приступает завтра».

У нас было место, но он никого не брал так быстро.

Видимо, мужу уже все было безразлично.

— Ну, и что? — спросила я у Сергея.

— То, что Гришин никогда не сидел с Сотниковой за одной партой. Вряд ли они давно знакомы, если знакомы вообще. У нее был один гражданский муж, с которым они разъехались по обоюдному согласию. Он не собирается умирать. Правда лишь в том, что она работала в нормальной клинике. И уволилась из нее по собственному желанию в тот день, когда твой муж написал: «Пусть приступает завтра».

Черт, эти дебри все гуще.

А мне уже не в любую минуту кажется, что я хочу правды.

Все отчетливее и больнее понимание: правда — это груз, который не сбросишь. Правда — это меч, от которого не увернешься.