Секс, ложь и фото - Светлана Алешина

— Ну а с Шилкиным как это связано?

— Для него каждая девушка была не просто проституткой, не просто моделью. Фотографируя, он как бы освящал, превозносил ее над грязной и в общем-то незначительной жизнью. Он ее «мумифицировал», отправлял в вечное плавание на струге собственного искусства. Как же он мог допустить, чтобы девушка, преображенная его творческой мощью до какой-нибудь фараонши или царицы, снова стала заниматься проституцией? Нет, моральный аспект этой древнейшей профессии здесь ни при чем. Шилкин не мог признать за своими моделями земной, мирской, а по большому счету — самостоятельной жизни за пределами того благородного мифа, который он создавал из бытия каждой. Это некая разновидность обладания. Невроз художника, не имеющего в себе силы расстаться со своим законченным произведением, в совокупности с параноидально-навязчивым отождествлением модели и предмета эстетического наслаждения, который он из этой земной и по-своему убогой модели творил. Я даже склонна думать, что сам Шилкин хотел стать предметом своего искусства и отправиться в вечное плавание.

Он сказал мне, что часто представляет себя плывущим в саркофаге. Ой, не поверите, у него и бар в форме саркофага. Вот почему он гонялся за жизнью, он чувствовал ее острую нехватку. Ибо стоило ему приблизиться к ней, разглядеть ее ускользающую лучистую улыбку, как у него тут же появлялось желание поймать это нежное сияние и положить его в карман.

То, что для относительно здорового художника является пыткой на какое-то время, жгло огнем душу Шилкина постоянно. Он злился и на себя, и на жизнь, потому что боялся ее. Она не давалась ему, а всегда или убегала, или превращалась под его руками в мумию.

— Понятно, — Кряжимский посмотрел на меня опасливо и одновременно заботливо, как-будто у меня было воспаление коры головного мозга, — умная ты у меня начальница.

— Часто, чтобы выстроить логическую цепочку, нужно просто прислушаться к себе, к своей интуиции… Как прислушивались египтяне… — захохотала я.

— Кофе? — предложил Кряжимский, потому как лучшая в мире делальщица кофе — Марина в тот момент отсутствовала.

— Вы всегда, Сергей Иванович, предлагаете кофе, когда…

— …чувствую страшную умственную усталость, — заулыбался Кряжимский, — все-то ты складно рассказала, только зачем Шилкину было посылать Волкову эти фото?

— Обеспечить себе безопасность, пошантажировать, дать полюбоваться на дело рук своих. Заиметь сообщника. Маньяку всегда интересно с кем-то поделиться плодами трудов своих. Маньяки хотят и не хотят быть узнанными. А больше всего они мечтают увидеть себя глазами других людей, глазами, полными ужаса и удивления. Это сильные эмоции, вгрызающиеся в души и сердца. Память. Меня помнят, меня узнают, обо мне говорят — значит, я существую. И Шилкин здесь не исключение.

Вот вы говорите, что я была у него… Но если бы не была — сделала я акцент на глаголе, — неизвестно, как долго он еще находился бы на свободе. Во-первых, я увидела у него новые фото Дюковой и Аллы, во-вторых, узнала, что он запросто может пользоваться соседским автотранспортом. Я нашла у него в бумажнике права, а потом едва не столкнулась с дамочкой-соседкой, а на самом деле любовницей Шилкина. Она выезжала на том самом «Форде», который я приметила у «Гривы». И если бы я не побывала у Шилкина, ни за что бы не догадалась, кто за рулем. Последнее обстоятельство, я имею в виду права и машину, навело меня на мысль, что вечером, когда была убита Дюкова, Шилкин мог в считанные минуты оказаться у ее дома.

Кряжимский виновато посмотрел на меня.

— Я вот что подумал, — напрягся он, — убивая этих девушек, Шилкин, как мне кажется, не в последнюю очередь думал о коммерческом успехе своих альбомов. Реклама, так сказать.

— И это тоже. Догадливый вы, Сергей Иванович!

— Стыдно быть недогадливым, когда работаешь с такой начальницей, — улыбнулся Кряжимский.

— Знаете, я себе котенка завела. Матильдой окрестила. Умная бестия. Нет, самое классное, что было у этих египтян, — их отношение к кошкам, вы как думаете?