Смерть на кончике хвоста - Виктория Платова

— Это она, — провозгласил Марголис. —Откроешь?

— Ты пригласил — ты и открывай.

Хрустнув коленными суставами (чертово отложение солей, переджурналистками неудобно, честное слово!), Марголис поднялся и направился кдвери.

Девушка пришла. Уже хорошо. Свитер и юбка, должно быть,стоят дорого, гораздо дороже, чем она сама, — во всяком случае, именно обэтом говорят ее испуганно поднятые плечи.

— Проходите, Дарья, — Марголис был самалюбезность.

— Спасибо, — сказала девушка, но так и осталасьстоять на месте.

Марголису пришлось приложить некоторые усилия, чтобы загнатьиспуганную овцу с верхнего этажа в вольер комнаты. И, конечно же, Воронов всвоем репертуаре: сидит в кресле, забросив ногу на ногу, и постукивает дранымшлепанцем.

— Познакомься, Володя. Это Дарья.

— Уже виделись. — Шлепанец с ноги Воронованеожиданно упал, но он даже не обратил на это внимания. — Можете пройти вванную и посмотреть, что вы там натворили.

— Простите еще раз, — девушка покраснела.

— Ну, не будем омрачать нашу встречу коммунальнымисклоками, — призвал обе стороны Марголис и ухватился за бокалы. — Чтовы предпочитаете, Дарья? Коньяк, шампанское?..

— Минеральную воду, — промямлила пристыженнаядевушка. — Боржоми.

Марголис не удержался и подмигнул Воронову. Вечер обещаетбыть! Во всяком случае, сам Воронов не пьет ничего, кроме боржоми, и такоетрогательное совпадение вкусов не может оставить его равнодушным.

— Пойду принесу, — Воронов встал и нащупал ногойшлепанец. — Ты не поможешь мне, Семен?

— Тару дотащить?

— Именно…

Марголис извинительно развел руками и поплелся за Вороновым.Сейчас начнется: оспинки на щеке Воронова побелели — первый признак скрытогогнева. За этим обычно следуют громы и молнии.

Марголис не ошибся.

Едва выйдя на кухню, Воронов плотно закрыл за собой дверь инабросился на своего литагента:

— Что это за гиньоль, я тебя спрашиваю?

— Почему же гиньоль? Скорее театр классицизма: единствоместа, времени и действия. Накал страстей, чувства в их первозданном виде,включая гипертрофированную ненависть на почве протечки потолка.

— Вот именно! — Воронов не удержался и заорал:

— Вот именно!

— Тише! — взмолился Семен. — Девушка услышит.Неудобно…

— А удобно тащить первых попавшихся девок ко мне в дом?

— Ничего страшного… Потом сделаешь дезинфекцию. Еслизахочешь, — не к месту сострил Марголис. — Хотел как лучше. Хотелтебя развлечь. Поговорите о творчестве, послушаешь мнение народных низов. Да, вконце концов, просто пофлиртуешь, развеешься, нельзя же быть таким мизантропом!

— Это ты ей сказал? — Воронов достал из упаковкинесколько бутылок минеральной воды.

— Что именно?

— Про боржоми?

— И не думал. Определенно, это она сама. Определенно.

9 февраля — 10 февраля

Наталья

Определенно, ее разыгрывают.

Наталья присела на краешек кресла и осмотрелась. Все еепредставления о писателе и обители писателя пошли прахом. Самая обыкновеннаякомната, никакого намека на то, что здесь создаются детективы.

И никаких эксклюзивных вещей, призванных стимулировать творчество:ни кресла-качалки, ни коллекции колокольчиков, ни кальяна, ни ятаганов настене, ни медвежьей шкуры на полу, ни даже скудных образцов огнестрельногооружия.

Старенький «Ундервуд» на голом столе. Нетронутая пачкабумаги, Большой энциклопедический словарь и потрепанный разговорник Сольмана —вот и все соседи «Ундервуда».

Облупленный книжный шкаф, вытертый ковер (безвкусныебордовые маки на темно-зеленом фоне). Тахта, покрытая пледом; комод в одномуглу и торшер, стилизованный под китайскую цаплю, — в другом. Громоздкаяполинявшая ширма "Лао Цзы [1] на буйволе покидает пределыКитая"… Колченогий журнальный столик, два кресла, две картины на стене —написанные маслом жанровые сценки. Пастораль в стиле позднего Буше[2]и индустриальный пейзаж в стиле раннего Нисского. Заброшенный мебельный склад —и тот выглядел бы лучше.

И вообще — ничего выдающегося.

Наталья подошла к книжному шкафу и пробежалась глазами покорешкам: странный набор книг — медицинские справочники и атласы. В воздухевисит едва уловимый запах лекарств — послеоперационный бокс, да и только.Загадочные хозяева даже не думали возвращаться, и это становилось простонеприличным. Чтобы хоть как-то развлечь себя, Наталья вытащила из коробкиконфету и, воровски оглядываясь на дверь, сунула ее в рот.

Ого, пьяная вишня, любимое лакомство Нинон. Вот кто искреннепорадовался бы вечеру!

Кстати, о Нинон.

Она даже не позвонила ей, увлекшись выбором оперения. Стоилоли так напрягаться, чтобы сидеть сейчас в полном одиночестве и слушатьнедовольный гул голосов, который доносится из кухни? Интересно, о какойкриминальной хронике лепетала Нинон? Кажется, это связано с фамилией Радзивилл.Сунув еще одну конфету в рот, а руку в карман юбки, она достала сотовый телефонДарьи Литвиновой и набрала номер Нинон.

— Ну, рассказывай, — шепотом потребовала Наталья,как только Нинон сняла трубку.

— А почему ты говоришь шепотом? — сразу женасторожилась Нинон.

— Потому что… Ладно, долго объяснять. Что ты тамлепетала о криминале?

— Ты видела хронику?

— Реклама чая, вот и все, что я видела. «Друзьямпредлагают лучшее»…

— Очень актуальный тезис. Его убили.

— Кого?

— Ты же сама назвала мне его фамилию по телефону. Оченьэкзотическую… Так вот, цитирую близко к тексту: тело Германа Радзивилла,крупного питерского банкира, было найдено в багажнике собственногоавтомобиля, — замогильным голосом произнесла Нинон. — Труп непоказали. Очевидно, пощадили нервы телезрителей… Только машину — какая-токрутая банкирская иномарка.

— Я не понимаю, — только и смогла выговоритьНаталья.

— А чего тут понимать? Ты же зачитывала мне паспортныеданные… Радзивилл Г.Ю., если память мне не изменяет… Правильно?

— Ну и что… Мало ли…

— Мало, — отрезала впечатлительная Нинон. —Таких фамилий мало. Такие фамилии — большая редкость. Я же предупреждала тебя:черные доберманы до добра не доводят. Ты слышишь меня?! Почему ты молчишь?