Томится душенька на зоне - Владимир Колычев

К тому моменту, как Анатолий Данилович остановил машину, Евгения успокоилась. Но все же вышла из автомобиля. Сняла с себя дурацкую косынку и бесформенный жакет, оставшись в одной майке на тонких бретельках, но совершенно без декольте. Забрала из машины сумку, бросила туда жакет, свободной рукой взбила волосы и зашагала по дороге неожиданной для себя призывной походкой… Ей стало смешно, когда она осознала всю нелепость своего поведения. Что ни говори, а зона не убила в ней женщину.

Анатолий Данилович ехал за ней до тех пор, пока она сама не остановилась и не подняла руку. Вернулась в машину, устроившись на прежнем месте, скрестила на груди руки.

— Здесь недалеко кафе есть, — сказал он. — Может, вы голодны?

— Может, и голодна.

Это была типичная придорожная забегаловка. Вагончик с верандой. Засиженные мухами столы без скатертей, ленивая официантка с сальными волосами, масленые взгляды небритых дальнобойщиков. Но запахи… Евгения понимала, что антисанитария здесь полная, и блюда наверняка готовятся на дешевом маргарине и прогорклом масле, но все же это была вольная еда. Никто не поднимет ее из-за стола, когда выйдет время, установленное на прием пищи. И нормы здесь нет — на сколько заплатишь, столько и съешь. Ну и меню здесь гораздо богаче, чем в зоне…

Анатолий Данилович не скупился. Заказал украинский борщ, по большому куску свинины в кляре, салаты: овощной и «столичный», чай, сок… Ели они на веранде, на свежем воздухе, поэтому особенно приятно было раскурить сигаретку с фильтром.

— Ты куришь? — удивленно спросил он.

— Я не в затяжку, — усмехнулась она.

И для убедительности, глубоко и плотно затянувшись, выпустила в воздух жирный «бублик» дыма. Сидевшие за соседним столом дальнобойщики дружно ей зааплодировали. А один, круглолицый парень с безобразной бородавкой на носу, подошел к ним.

— Можно?

Не дожидаясь ответа, сел за стол.

— Молодой человек, я не давал вам разрешения, — грозно глянул на него Анатолий Данилович.

— Да ладно тебе, батя, — небрежно махнул на него рукой нахал. — Лучше цену назови.

— Цену? Да ты, парень, и гроша ломаного не стоишь.

— Ну-ну, отец, давай без оскорблений, — облизнув Евгению плотоядным взглядом, сказал наглец. — А то ведь не посмотрю на твои седины… И шалаву твою задаром уведу!

Анатолий Данилович и Евгения отреагировали на грубость одновременно. С неожиданной для него резкостью он схватил парня за нижнюю губу, а она проделала тоже самое с веком его правого глаза. Надавив на яблоко, она с силой оттянула на себя тонкую кожицу. И тут же приставила к горлу похабника заточенный черенок ложки.

— Я тебе ща кровь пущу, гнида!

Никто из его товарищей не вступился за парня. Но убивать его никто не собирался. Евгения убрала заточку, а Анатолий Данилович, потянув его за губу, как за поводья, вернул за стол к дружкам. Хотел что-то сказать ему грубое напоследок, но передумал.

Евгения полезла в сумку за деньгами, но старик достал из кармана две стотысячные купюры, бросил на стол. Взял ее под руку и увлек за собой в машину. Никто не преследовал их, но все же он торопливо завел мотор и стремительно разогнал «Волгу».

— Не везет мне сегодня, — сокрушенно вздохнула Евгения. — Один за уродину держит, другой шлюхой обозвал…

— Я не говорил, что ты уродина.

— Ну, не говорил так не говорил… А то, что я шлюха, это неправда.

— Он тебя за плечевую принял.

— Я что, на проститутку похожа?

— Нет. Но вела себя не совсем достойно. Не надо было курить. Это же грубые мужланы, у них, если куришь, значит, даешь…

— Все-то ты знаешь… А ты не трус. Умеешь за женщину постоять. Где за губы так дергать научился?

— Там же, где ты заточкой махать…

— Ты что, срок мотал?

— Да было. Давно еще. По молодости. В плохую компанию попал… Восемь лет на строгом режиме, и не здесь, в тепле, а на самой что ни на есть Колыме…

— А за что?

— Говорю же, в плохую компанию попал. Вагон на станции обокрали… Времена голодные были.

— За воровство, значит.

— Я всего лишь на стреме… То есть смотрел, чтобы никто не помешал…

— Я не смольная институтка, мне, что такое стоять на стреме, объяснять не надо… Почему не спрашиваешь, за что меня взяли?

— Не знаю, удобно это или нет. Если неудобно, не говори…

— Неудобно под ублюдком лежать, когда он тебя насилует…

— Это ты о чем?

— Россия — самое гуманное государство в мире. У нас за изнасилование сажают. Вот меня изнасиловали и посадили…

— Разве так бывает?

— Бывает. Моя вина в том, что насильнику восемнадцати лет не исполнилось. Мне уже девятнадцать было, а ему только семнадцать. Получается, что я его совратила. Нормально, да?.. Я уже и заявление забрать собиралась, а следователь — нет, по всей строгости закона за то, что на богатого ублюдка тявкнула. Как ту дворняжку на три года…

— Если ублюдок богатый, тогда может быть, — кивнул Анатолий Данилович.

— Их там трое было. И у всех родители с деньгами и связями… Похоже, они во вкус вошли. Меня за развратные действия упекли, а Веронику… Она вчера к нам по этапу пришла… Ее за кражу… Подставили, короче. Отличный способ избавляться от неугодных. Беспредельщики, одним словом…

— И на каком уровне у них связи?

— Отец большой чин в столичном правительстве.

— Тогда с ними лучше не связываться…

— А кто сказал, что я собираюсь с ними связываться?

— Голос у тебя как натянутая струна звенит. Отомстить хочешь…

— Может, и хочу.

— А что тебе это даст?

— Как что? Они мне три года из жизни вычеркнули. А страдала я как…

— То есть тебя бы обрадовало, если бы они заняли твое место?

— Где, в тюрьме?.. Да, радовалась бы. Еще как радовалась бы!

— А когда радость пройдет, ты поймешь, что ничего не добилась… Я не хочу сказать, что этих подонков нужно прощать. Но и связываться с ними не стоит… Тебе дальше жить надо. Судимость когда снимут, в театральном своем восстановишься. В театре играть, в кино сниматься. Станешь известной актрисой, тем и утрешь нос — всем, кто против тебя был. Докажешь, что не сломала тебя судьба. Напротив, судьба вознаградила тебя за те беды и страдания, которые выпали на твою долю…

— Твоими устами только мед пить… Ничего, что я с вами на «ты»?

— Ничего… У меня внучка твоего примерно возраста, она со мной только на «ты»…

— Это та, от которой вы едете?

— Да, Софа… Она мне как дочь… Дочь моя, Галина, погибла. Внучка осталась и внук. Они мне как дети…