Первый Дон - Марио Пьюзо

Поскольку в Риме установилось временное затишье, Папа воспользовался моментом и удалился на отдых в «Серебряное озеро». Прибыв туда, немедленно послал за детьми, чтобы устроить семейный праздник.

Лукреция приехала из Пезаро, Хуан — из Испании, но без Марии, Хофре и Санчия — из Неаполя. Вновь семья Борджа собралась вместе. Джулию Фарнезе и Адриану ждали в конце недели, потому что несколько дней Александр хотел провести с детьми и без посторонних.

В «Серебряном озере» Родриго Борджа построил великолепную каменную виллу, охотничий домик с конюшней для своих бесценных лошадей и несколько маленьких домиков для женщин и детей, которые часто сопровождали его, если он убегал от обжигающей жары летнего Рима.

Папе Александру нравилось окружать себя изысканно одетыми красавицами, слушать их веселый смех. Зачастую мужей он отправлял в далекие края, естественно, по важным делам, и многим из придворных красоток разрешал брать с собой детей. Их радостные лица, такие чистые, такие невинные, наполняли его надеждой.

Свита Папы, включая гостей-аристократов и их жен, придворных, поваров и слуг, которые готовили и подавали роскошные яства, числом переваливала за сотню. В ней нашлось место музыкантам и актерам, жонглерам и шутам, поскольку после отменной трапезы Папа любил посмотреть хорошее представление.

Любил Папа Александр и посидеть с детьми на берегу озера. В эти часы отдыха он часто рассказывал им о чудесах, которые случались с грешниками, приезжавшими сюда из Рима, чтобы в водах озера смыть с себя греховные желания.

Много лет тому назад, когда он рассказал им первую из этих историй, Чезаре спросил:

— Ты тоже купался в этих водах, папа?

Кардинал улыбнулся.

— Никогда. Разве за мной числятся какие-то грехи?

Чезаре рассмеялся.

— Тогда и у меня, как и у моего отца, нет желания искупаться.

Лукреция посмотрела на обоих и лукаво спросила:

— Как я понимаю, никому из вас не нужно чудо?

Родриго Борджа откинул голову и расхохотался:

— Совсем наоборот, дитя мое, — а затем, прикрыв рот рукой, прошептал:

— Меня переполняют земные желания, и я боюсь, что вода смоет их. Всему свое время. Сейчас стремление моего тела к радостям жизни куда сильнее, чем стремление души — к спасению… — и он перекрестился, словно боясь святотатства.

Теперь многие дни начинались с ранней охоты. Хотя канонический закон запрещал Папе охотиться, он ссылался на советы докторов побольше бывать на свежем воздухе и заниматься физическими упражнениями. Себе же он говорил, что делал много чего запретного, причем куда менее приятного, чем охота. Как-то камердинер укорил его за то, что он носит сапоги, тем самым не позволяя верующим целовать ему ноги и таким образом выказать должное уважение. На это Папа ответил, что сапоги не позволяют охотничьим собакам откусить его пальцы.

Сотню акров земли неподалеку от охотничьего домика огораживали деревянные столбы с натянутой на них крепкой парусиной. Перед каждой охотой за широкими воротами загона выкладывалось сырое мясо, которое и заманивало зверье в ловушку.

Охотники собирались на заре. Выпивали по чаше крепкого вина, и Александр давал отмашку. Ревели трубы, гремели барабаны, ворота загона открывались. С десяток егерей врывались в него и начинали гнать зверье к воротам.

Звери бежали в полной уверенности, что за воротами их ждет свобода. Олени, волки, кабаны, зайцы, дикобразы.

Их-то и встречали охотники. Размахивая мечами и копьями, особо кровожадные вооружались боевыми топорами, они набрасывались на добычу. Женщин брали лишь для того, чтобы они своим видом вдохновляли и поощряли охотников на новые подвиги, но Лукреция в отвращении отворачивалась. Находила много общего между избиением беззащитных, загнанных в ловушку животных и собственным унижением. Санчия, наоборот, не видела в происходящем ничего особенного. Более того, наслаждалась, словно смотрела на спектакль, который разыгрывался исключительно для нее, даже отдала Хуану, брату мужа, свой шелковый платочек, чтобы тот смочил его в крови убитого им кабана. Если во владении оружием Хуан значительно уступал Чезаре, то жестокость и желание произвести впечатление на окружающих превратили его в лучшего охотника семьи. Вот и теперь он встал на пути огромного кабана, остановил его ударом копья, а потом развалил голову надвое боевым топором.

Чезаре охотился с двумя любимыми гончими, Хитер и Хемпом. Охота не доставляла ему особого удовольствия, куда больше ему нравилось скакать следом за борзыми, но в этот день голову переполняли невеселые мысли. Он завидовал Хуану. Его брат вел нормальную, полнокровную жизнь, его ждала военная карьера, тогда как Чезаре оставался слугой Божьим, церковником, и его это совсем не радовало. Черная желчь выплескивалась в горло, росла ненависть к брату. Но он быстро взял себя в руки. Хороший человек, особенно священник, не может ненавидеть своего брата. Мало того что это аномалия и что отец расстроился бы, узнав об этом, но ненависть эта таила в себе немалую опасность. Все-таки Хуан был главнокомандующим папской армией, то есть обладал куда большей силой, чем любой кардинал католической церкви. И еще одна истина оставалась неизменной: несмотря на все усилия понравиться отцу, следовать всем его желаниям, любимчиком Александра по-прежнему оставался Хуан.