Ошибка Творца - Дарья Дезомбре

— Хильда Прешельт, — говорил с улыбкой Калужкин, осторожно дуя на горячий чай. — Чистый продукт Веймарской школы.

Шварц кивал головой, как китайский болванчик:

— Да-да-да! Читает Рильке, слушает лекции философа Гуссерля, обвешивает стены репродукциями экспрессионистов!

— Носит белую блузу со стоячим воротником и длинную юбку. Совершает длительные прогулки по Шварцвальду…

— А в перерывах режет, режет, режет тритонов… — подхватывал, похохатывая, Шварц, и они оба смотрели на нее с ласковой нежностью, что твои дядюшки. — Ну, Бронислава, хочешь быть Хильдой? Если бы не ее 259 экспериментов по трансплантации в 1921 году, не видать нам в 93-м открытия ингибитов белков апоптоза…

Что такое ингибиты — Бронислава знала. А про Хильду прочитала в тот же вечер. Хильде повезло работать с Гансом Шпеманом — крупнейшим ученым того времени. Но вместо того, чтобы дождаться публикации своих опытов и получить докторскую степень, Хильда вышла замуж за какого-то практиканта, родила сына и погибла — глупо, бессмысленно, разлив керосин в попытке разжечь печь и приготовить обед. Платье ее вспыхнуло, и на следующий день бедняжка скончалась от ожогов. А не выйди Хильда замуж и не ограничь свою жизнь киндер и кюхе, получила бы, как пить дать, Нобелевскую премию со Шпеманом в 1935 году. Бронислава тогда пообещала себе не совершать таких глупых ошибок. А то, что рядом со Шварцем она тоже рано или поздно получит Нобелевку, не сомневалась. И вот теперь… Что ей делать теперь?

В проеме двери она увидела молодого невысокого мужчину, одетого совсем по-летнему, неформально: футболка и джинсы. Но Броня его вспомнила — мужчина был из полиции, в тандеме с допрашивавшей ее вчера девицей. Что им опять здесь понадобилось — ведь ясно же, что директора убил кто-то чужой, какой-то деревенский грабитель, пьяница или наркоман… Ни у кого в институте рука бы не поднялась убить Шварца! Потому что тут, внутри этих стен, все знали, что он — гений. А поднять руку на гения — это то же самое, что поднять руку на вершину Божественного Творения, и ни один генетик… Она не успела додумать свою мысль, потому что услышала голос Калужкина в коридоре:

— Да, я был у профессора за день до убийства.

— Вряд ли за день, — негромко возразил ему мужчина с Петровки. — Утром в день убийства у Шварца была домработница и, конечно же, протерла все поверхности на кухне.

Броня привстала из-за стола, пытаясь расслышать ответ Калужкина; скрипнул стул — она замерла.

— Возможно, она плохо сделала свою работу? — возразил спокойно Калужкин, а Броня, стараясь производить минимум звуков, прокралась к приоткрытой двери.

— Нет. Невозможно. Дочь Шварца навещала его пару дней назад. Если бы домработница некачественно убралась, то остались бы и ее отпечатки.

Бронислава осторожно выглянула в коридор — метрах в десяти стояли оперативник и Калужкин, — и она поняла, что, несмотря на спокойный тон, зам явно напряжен.

— Хорошо, — выдохнул Калужкин. — Я подъехал к нему сразу после работы. Хотел объясниться.

— Что-то, связанное с вашей ссорой накануне?

— Да. Борис настаивал на продолжении серии долгосрочных опытов по теме, которая казалась мне заведомо бесперспективной и, кроме того, очень дорого стоила институту. Несмотря на хорошее госфинансирование, я считал глупым тратить деньги впустую.

«Он врет, — поняла Броня. — Зачем же он врет?»

— В котором часу вы ушли?

Калужкин пожал плечами:

— Где-то в восемь. Может быть, полдевятого.

— То есть за час до прихода неизвестного убийцы?

Бронислава прильнула к двери, чтобы ничего не упустить из разговора, — дверь скрипнула. Калужкин бросил быстрый взгляд в ее сторону и, повернувшись снова к оперативнику, раздраженно ответил:

— Я не знаю, когда пришел убийца, поэтому оценить отрезок времени мне проблематично.

— Тогда, вероятно, вы сможете предоставить нам алиби на тот вечер?

Калужкин вновь поглядел на дверь, за которой пряталась Бронислава.

— Я был… — он замялся, — с женщиной.

— Отлично. — Оперативник несколько демонстративно занес ручку над листом бумаги. — Ее имя, телефон?

Калужкин сглотнул:

— Я не могу вам этого сказать.

Оперативник кивнул, спрятал ручку между страниц в папке с записями.

— Тогда, очевидно, вам придется пройти со мной.

Калужкин кивнул:

— Да, конечно.

Броня едва успела отпрянуть от двери: они прошли мимо нее к выходу и едва успели скрыться за углом коридора, как она последовала за ними, выбежав на проходную минутой позже того, как они вышли во двор. Калужкин, в старом пиджаке и чуть мешковатых брюках, казался таким… потерянным, что у Брони сжалось сердце. Да, он, конечно, не Шварц. Но он тоже был в ее «команде», из своих: близкий друг Бориса Леонидовича, а значит, светящийся шварцевским отраженным светом. И пусть не блистал сам, но Калужкин был для Брони как радиатор или теплая печка, греющая ровным сухим теплом. И вот теперь его уводили, возможно навсегда. Бронислава почувствовала, что у нее защипало в носу, — еще чуть-чуть, и она снова расплачется.

— Куда это его? — Коля-охранник задумчиво почесал небритый подбородок. — В кутузку, что ли?

— Его скоро выпустят, — сказала Броня, стараясь убедить и себя. — У него есть алиби. Он был с женщиной. Наверное, замужней. И не хочет ее выдавать…

Ее прервал квохчущий смех охранника:

— Ну конечно! Ох, насмешила! — Броня возмущенно на него уставилась, а тот все не мог успокоиться: — Замужняя! Видел я, какие у него замужние!

— Что ты имеешь в виду? — холодно спросила она.

— Мимо на машине проезжал, когда он их снимал, рядом с шашлычной! Там и отель есть поблизости — комната на час!

Бронислава молча уставилась на него, не веря: Калужкин? Калужкин и проститутки?

— Ну а чего? — осклабился Коля. — Тоже мужик. Припирает, наверное. Не все ж над микроскопом сидеть! И Шварц ваш, анахорет анахоретом, а небось…

— Не смей, — тихо сказала ему Броня. И он резко замолк, такая ненависть слышалась в ее голосе. — Никогда не смей ничего говорить про Шварца, понял?

— Понял, — сказал опешивший Коля. — Ты, это, не заводись, а?

Броня кивнула и, резко развернувшись, стала подниматься по лестнице.

Екнуло сердце — почему она не рассказала Калужкину о том человеке в кожаной куртке? И о сейфе. Но она все не могла решиться.