Корона Российской империи - Анатолий Галкин

Петухов в деревне совсем не было слышно… Или Муромцев проспал?.. Он взглянул на часы – было больше десяти. По здешним меркам это почти середина дня.

А вставать совсем не хотелось… Он лежал в отдельной комнате. Скорее – в каморке чуть больше вагонного купе. Вместо двери – проем с занавеской, которая была закрыта только наполовину. Паша не сомневался, что хозяйка сделала это намеренно – открыв глаза, он видел центр большой комнаты, часть стола, а вдоль стены белела печь… Мила двигалась босиком, и потому тихо. Она не ходила между плитой и столом, а порхала, как восточная красавица… Она надела фривольный халатик на две пуговицы – очень короткий и почти прозрачный.

Павел сразу все понял. Такое с ним бывало неоднократно. Ему даже нравилось, когда женщины пытались его соблазнить… Но только не сейчас, когда под угрозой престиж Родины!

Он отвернулся к стене и вдруг все вспомнил… Паша улыбнулся потому, что теперь этот самый престиж вне опасности.

Все произошло вчера вечером…

Евдокия развернулась и, увлекая за собой Муромцева, пошла к своему дому. Телохранители спешно попятились, соблюдая дистанцию в тридцать метров. Они чуть с обрывчика в Чурку не свалились…

Это странно, но родительский дом жены самого Пугина был обычным сельским срубом с облупившейся зеленой краской… Странно потому, что чиновник просто купался в деньгах, и отстегнуть бабки на новый дом – ему, что пирожок купить.

Вероятно, что сама Евдокия не хотела изменений в этой избе. Она надеялась сохранить дорогу к детству…

Паша разжигал самовар сосновыми шишками. Это оказалось очень увлекательным делом. Медная конструкция гудела и пыхтела, как паровоз. Смолистое топливо сгорало мгновенно, выбрасывая в ночное небо кучи искр и дыма. Это чем-то напоминало Новый год с китайскими петардами.

А сама Евдокия накрывала на веранде ужин из самых простых продуктов. Почти всё были привезено из московских Супермаркетов, но это был «деревенский» хлеб, буженина с хреном и всякие там грибочки и огурчики. А в центре стола – маленький прозрачный графинчик с вишневой наливкой. Не для веселого застолья, а так, скорее для антуража… Двести грамм на двоих – это как слону чайная ложка.

Когда самовар закипел, Муромцев перенес его на веранду, и началась светская беседа. Говорили о разных разностях… В какой-то момент очарование Пугиной заворожило Павла и он почти забыл о деле. А когда вспомнил, то перевел рельсы на другую тему – про свою «невесту», которая скучает в Москве.

– Вот вы, Евдокия, не первый год замужем, а я впервые связываю себя узами. Как в народе говорят – хомут на себя надеваю… Нет, я это добровольно! По большой любви. Я уже и свадебный подарок купил.

– Интересно, Павел. И что же вы выбрали?

– Купил очень подходящую вещь, но боюсь, что будет смотреться дешевкой. Как бижутерия из чешского стекла… Я даже захватил эту штуку сюда. Мне, Евдокия, очень важен ваш совет.

Муромцев извлек коробку от киевского торта, поставил в центр стола и открыл… Или лунный вечер на веранде имел свою магию, или мерцали свечи на столе, или еще что, но копия короны сверкала во всю мощь. Дешевое фуфло, а смотрелось вполне как старинные бриллианты в золоте.

– Ой, Паша, какая прелесть… Мне муж позавчера такую же подарил. Он сказал, что это самоделка, что купил ее на Арбате у какого-то ювелира.

– Вот и я купил на Арбате. У того же самого ювелира… А давайте, Евдокия, сравним наши короны.

– Давайте!

Пугина побежала в чулан со свечкой. Было очень неудобно одной рукой за валенками и прочим старым барахлом выуживать на полке корону, завернутую в платок из козьего пуха… Впопыхах она сдвинула в сторону стремянку, и та покосилась, но осталась держаться на честном слове.

Радостная Евдокия ворвалась на веранду, поставила рядом вторую корону – и в этот момент стремянка в кладовке рухнула. И не просто так, а с грохотом – плашмя и на пол.

Падая, лесенка зацепила жестяное ведро с набором склянок от старых лекарств. Все это вместе упало на тазики, шайки и баки. Шум и звон был такой оглушительный, что его вполне можно было принять за артподготовку при штурме Берлина.