Приятель покойника - Андрей Курков

Ребенок все еще спал и это меня злило. Но ничего, сейчас она вернется и сама будет им заниматься, будет его кормить, няньчиться с ним. А я поеду домой есть картошку фри. Я, кажется, снова был голодным.

Сел в кресло и терпел эту тишину только ради того, чтобы услышать щелчок дверного замка и негромкий скрип открывающейся двери. Но будильник на телевизоре продолжал отсчитывать минуты и никакие другие звуки тишину не тревожили. Я потихоньку зверел. Мне казалось, что ребенок только притворяется спящим. Он просто ненавидит меня и не хочет принимать еду из моих рук. Конечно, это был бред. Ребенку, пока он не вырастет, совершенно все равно: кто его кормит. Главное, чтобы кормили. И я успокаиваюсь на несколько минут, но следующий же взгляд на будильник снова приводит меня в психованное состояние. Уже двадцать минут девятого. Я бы уже подъезжал к дому...

Я иду в коридор. Звоню домой.

- Ты куда пропал? - спрашивает Лена.

- Ее еще нет, что делать? - растерянно спрашиваю я и тут же замечаю, что при разговоре с Леной моя раздраженность действительно превращается в растерянность.

- Ничего себе мамаша! - удивляется Лена. - И не звонила?

- Нет.

- Ну что делать?! - я вижу, как Лена, стоя в моей комнате у телефона, пожимает плечиками. - Не бросишь же ты его там одного... Жди. А я уже голодная, буду есть без тебя. Но я тебе оставлю!

- Слушай, может мне разбудить ребенка? Ему же есть пора?

- Ты меня так спрашиваешь, будто я мать-героиня! Хочешь - буди!

- Ну пока! - я поспешил закончить наш разговор на миролюбивой ноте.

- Целую, - сказала она и положила трубку.

Я вернулся в комнату и остановился у детской кроватки. Наклонился и увидел, что малыш уже проснулся - его маленькие глазки были открыты. Он смотрел на меня и шевелил губами. Я облегченно вздохнул, сходил за бутылочкой и снова над ним наклонился. Поиграл бутылочкой над его головкой - ожидал увидеть какое-нибудь подобие улыбки, но выражение лица у малыша не менялось. Только глаза он теперь открыл пошире. Я поднес бутылочку соской к его рту, но он словно не заметил этого. Он смотрел на меня и во взгляде его малюсеньких глаз - я ведь даже и его зрачков не видел - мне чудились холодность и враждебность. Я попытался втолкнуть соску ему в ротик, но он словно зубы сцепил. "Ну и черт с тобой! - подумал я. - Хочешь голодать - пожалуйста! А я буду беречь свои нервы, они и так в последнее время расшалились!".

Я отнес молочную смесь на кухню. Снова сел за кухонный стол. Если бы я курил - сейчас бы наступил самый лучший момент для сигареты, но бог уберег меня от этой привычки. Отвлечься я мог кофе или алкоголем. Кофе не хотелось. Я заглянул в холодильник. В дверной полочке за высоким бортиком стояла початая бутылка коньяка. Но коньяка мне тоже не хотелось.

Кухонная тишина все еще хранила сладковатый запах духов. Эта тишина словно подчеркивала присутствие этого запаха, заморозив слух отсутствием звуков. Усталость проходящего дня сперва ощутилась в моих глазах. Хотелось их закрыть, но не для того, чтобы заснуть. Они просто устали смотреть и видеть эту квартиру, этого ребенка, который меня раздражал и одновременно пугал своей немотой и неподвижностью. И я закрыл глаза и подумал: "Господи, что я здесь делаю?" И тут же, как ответ от этого самого господа, в голову пришла спокойная и размеренная мысль-пояснение: "Ты исполняешь свой долг." "Опять?" "Да, опять. И не в последний раз. Ты теперь надолго в долгу." "Навсегда?" "Нет, не бойся. Только пока о нем помнишь."

И мне захотелось обо всем забыть, и чем больше я старался забыть, тем сильнее напрашивалась в зрительную память картина дождливого осеннего вечера, светлячки битого стекла на невидимом асфальте глухого двора и луч фонарика - круглый желтый глаз, с любопытством осматривающий лежащее на невидимом асфальте тело.

Я все-таки достал из холодильника коньяк, налил себе немного в чайную чашку.

Выпил, как лекарство. Без мысли о поводе или тосте.

А время дотянулось до десяти - на кухне тоже были часы, круглые настенные.

После коньяка захотелось поесть и я снова сделал себе два бутерброда.

Пока ел, слушая движения своих челюстей, забыл и о ребенке, и о Марине. В какой-то момент показалось, что ребенок в комнате заплакал и я замер, прислушиваясь. Но это не был плач. Скорее какой-то одиночный звук, да и тот мог оказаться игрой воображения. И я не пошел в комнату. Я остался на кухне, словно это было единственное место в этой квартире, где я чувствовал себя в безопасности. Я выпил еще коньяка и, счастливо забыв о ребенке, спорил сам с собой о смысле исполнения долга. Спорил долго и невнятно, да и сам спор был, должно быть, больше похож на пьяное внутреннее бормотание.

В какой-то момент, когда я был особенно глубоко погружен в свои мысли, прозвучали механические щелчки открывающегося замка. Скрипнула дверь и я вздрогнул. В кухню заглянула Марина. Лицо ее было обеспокоенным.

- Ради бога, извините! Так получилось...

Странно, но никакой злости я к ней не почувствовал. Я поднялся из-за стола. Взгляд сам собой ушел на настенные часы.

Пол первого ночи!

- Он ничего не ел... - сказал я. - Совсем ничего... Я пойду, - и я снова посмотрел на часы, но теперь с каким-то недоверием и надеждой, что они ошибаются во времени.

- Он, наверно, вас испугался. Я об этом не подумала... Он ведь никого, кроме меня еще не видел... Как же вы так поздно доедите?.. Я сама на такси вернулась... полчаса автобуса ждала... замерзла...

- А что же мне, здесь оставаться?! - подумал я, подходя к вешалке.

Выходя, я услышал еще несколько виноватых "спасибо" и "извините". Сухо попрощался.

На улице было холодно и безлюдно. Я шел вдоль дороги, каждый раз с надеждой поднимая руку, когда меня догоняла какая-нибудь машина. Но редкие машины проносились мимо.

Около двух я дошел домой.

Лена уже спала. Ложась, я услышал ее сонное бормотание:

- Боже, какой ты холодный!