Пиковая дама и благородный король - Лариса Соболева

Она думала, он заснул, но Мирон не спал:

— Давай свои новости, только без вступлений.

— Без? Хорошо. Зину убили. Зарезали ночью около дома.

Он открыл глаза, повернул лицо к ней и выругался:

— Мать твою… Когда?

— Вчера было девять дней, ее похоронили…

— Почему мне не сообщила?!

Мирон резво вскочил, походил от стены к окну, потирая плечи и не подумав прикрыть наготу. Нет, он не принц, он божество — настолько безупречен, а богу можно все. Лайма, перевернувшись на живот и уложив подбородок на скрещенные руки, не сводила с него озабоченных глаз, ведь Мирон разволновался. Сейчас ей предстоит своим спокойствием погасить его нервозность, она и сказала ровно, без эмоций:

— А что изменилось бы? Я сама узнала дней пять назад, решила не ехать к тебе, не звонить, вдруг за мной следят, а мой телефон прослушивают…

— Дура. — Он закурил, отойдя к окну, хмыкнул: — Следят за ней… Мнительная дура. Кому ты нужна, чтоб твои пустые разговоры прослушивать?

— Мирон, не кури, тебе же нельзя.

— Не твое дело, — огрызнулся он. — Теперь на все плевать… А документы? Ты знаешь, где они?

— Нет, не знаю. Зачем тебе чужие бумажки?

Мирон лишь застонал, запрокинув голову и давая понять, что она не просто дура, а дура в квадрате, что равнозначно идиотке. Лайма не обиделась, она и не к таким выпадам привыкла, к тому же вспомнила более важный факт:

— И Сашка пропала.

— Сашка? Она звонила мне.

— Давно? — оживилась Лайма, ну, хоть одна новость хорошая.

— Последний раз позавчера, я не брал трубку.

— Почему? Почему не поговорил с ней? Мне она не отвечает, я не знаю, что думать. Ничего не понимаю, что происходит.

— А тебе не надо понимать. — Мирон загасил сигарету в консервной банке, завалился рядом на кровать, закинув за голову руки. — Поговорить? Мне? С ней? О чем? Про Зинку я не знал, а просто так с твоими подругами не болтаю, они действуют на меня отрицательно.

Несправедлив он к девчонкам — собственно, Мирона таким сделала как раз несправедливость. Лайма прижалась к нему всем телом, обняла его, терлась щекой о плечо, в такие моменты ей хотелось забыть все и всех. Настолько было хорошо, что даже смерть Зиночки отодвинулась на десятый план, а губы расплылись в улыбке.

— Мент, который допрашивал меня, подумал, что ты женщина. К ментам попала трубка Зины, в ней наши имена обозначены лишь согласными буквами, меня и Сашку они вычислили. Позвони Сашке со своего телефона…

— Потом. Выкладывай не по чайной ложке в час, а сразу: что за мент, почему тебя допрашивал?

Его приказ — для нее закон. Что помнила, то и рассказывала, изредка проверяя его реакцию, так как Лайма заботилась о его самочувствии, ведь Зинулю все равно не вернешь.

Она знала, что никогда не выйдет за него замуж, хотя оба свободны от брачных оков. Она не родит ему детей, у них не будет крепкой и дружной семьи — это предопределено той самой несправедливостью. Лайма сознательно шла на порционную любовь, которой скоро, очень скоро наступит конец в самом прямом смысле этого слова, но точного часа никто не знает.

А время-то идет, отбирая у нее шансы к счастливым переменам. Времени не скажешь: ну погоди чуточку, я не могу бросить его, мне с ним хорошо, а ему без меня плохо. По правде говоря, ему и с ней, и без нее плохо, не догадываться об этом она не могла. Просто Лайма нуждается в нем больше, она зависима от Мирона, как наркоман от дозы, алкоголик от спиртного — так выражались девчонки. В результате он обнаглел, безраздельно властвовал над ней, а она прощала ему абсолютно все, потому что беспросветная дура.

У всех Лайма числится в дурах! Это далеко не так, она видит и понимает многое, только не афиширует, а маскирует свои знания. И что понимают девчонки? Им досталась грубая имитация любви, доподлинно обеим неизвестно, каковы переживания женщины, когда ее обнимает и целует любимый мужчина. Да, любовь, и это — прекрасно! Пусть односторонняя, исключающая всякую попытку одной половины (Лаймы, разумеется) иметь собственное «я» и какие-либо свободы.

— Почему не говоришь, что думаешь по этому поводу? — промурлыкала она, поглаживая своего ненаглядного по впалым щекам.

— Ты должна была сообщить мне, когда узнала про Зину, — не посчитал нужным отвечать на ее вопрос он. — Все же мы с ней тесно общались, вроде как дружили…

— Тебя не поймешь, то девчонок терпеть не можешь, то считаешь, что у вас дружеские отношения…

— Чтобы включить функцию понимания, надо вначале положить в черепную коробку мозги, а ты их потеряла по дороге из средней школы в институт, — ворчливо пробубнил Мирон, повернувшись на бок, но лицом к ней, это означало, что он не сердится.

— Мне и так неплохо, — шутливо заявила Лайма, а он смотрел уже не на нее, куда-то внутрь себя, хотя говорил ей:

— Когда люди живы, они могут ссориться до драк, даже ненавидеть друг друга, притом тянуться в один кружок по необъяснимым причинам. Впрочем, причина всегда одна: скука. Тянет туда, где есть интерес, но никто вслух в этом не признается. И вдруг смерть… кого-то не стало… Смерть указывает, что ты потерял. Ссоры и споры, посиделки у костра с печеной картошкой и мутным самопальным вином, подначивание, раздражение, общие идеи с надеждами — все это и составляет бытие. А с уходом одного из членов кружка отмирает частица и твоей жизни, потому что с этим, казалось бы, неудобным человеком уйдет все, что будоражило, заставляло чего-то доказывать, куда-то карабкаться. И приходит позднее осознание, как он был тебе нужен.

Излюбленная Мироном тема смерти и жизни здоровую Лайму не волновала, однако она внимательно слушала и включилась в диалог, ведь по душам они разговаривали нечасто:

— Все, о чем ты затосковал, может повториться с другими людьми.

— Повторов не бывает, запомни. С другими по-другому будет, не лучше и не хуже, а по-другому.

— Какой ты умный, красивый, — с баюкающей интонацией зашептала Лайма. — Я люблю в тебе все-все… Твои волосы… твои губы… глаза…

Его взгляд изнутри вернулся к ней, соединились брови, Лайма уже приготовилась услышать длинную тираду, мол, дура и так далее, но он не был настроен на ссору. Вообще-то ссора предполагает как минимум двух участников, а Лайма никогда с ним даже не пререкалась, она его жалела, поэтому щадила, в отличие от Мирона. Щадила, потому что любила.

— Сестре-то она, полагаю, сообщила о документах, — предположил он.

— Не знаю.

— Надо узнать. И чем скорее, тем лучше.

— Хорошо, я выясню.

— Сам выясню. И это срочно…

— Мирон! — Лайма приподнялась на локте, беспокойно вглядываясь в его синие глаза, в этой комнате — темные и таинственные, как становится таинственным все, что покрывает плотная тень. — Ты поедешь в город?! Не стоит, тебе нельзя… Я сама с ней поговорю… обещаю… Мы с ее сестрой были подруги…