17 потерянных - Нова Рен Сума

После столь отчетливого явления мне во сне Фионы Берк я принялась за свою маму. Я хотела расспросить ее о Фионе так, чтобы вопросы не казались заранее отрепетированными, узнать, слышала ли она о девушке за все эти годы хоть что-то. Вполне могло статься, что Фиона Берк благополучно перевалила за двадцать лет и живет в очень хорошем доме где-то далеко отсюда, например, в Северной Дакоте, и приобретает какую-нибудь очаровательную профессию, например, ветеринара. Мама подняла голову от учебника по психологии.

– Ты сказала – Фиона Берк? – рассеянно переспросила она, зевая и отмечая что-то маркером. – Я сто лет ничего о ней не слышала. – Она отбросила волосы с шеи и потянулась, и когда сделала это, стая птиц у ее уха словно поднялась в воздух. Зеленые гроздья винограда, обвивающие предплечья, пришли в движение, и я, зачарованная, смотрела, как они поворачиваются в разные стороны, и изучала все детали этого процесса, пока мама не опустила руки, рукава не упали и не закрыли от меня столь бесподобное зрелище.

Наша кошка Билли – названная так в честь Билли Холидея – забралась на спинку дивана. Длинная серая шерсть делала ее еще больше, чем она была на самом деле; зеленые глаза смотрели на меня с опаской. Она жила у нас почти со времени исчезновения Фионы.

– Да, – сказала я маме. – Я тоже не вспоминала о ней целую вечность.

И тогда она задала простой вопрос. Она спросила: а что?

С самого детства я рассказывала маме обо всем – такие у нас с ней были отношения. Начинала рассказывать, прежде чем она начинала спрашивать. В тринадцать лет я призналась ей, что выкурила сигарету, и больше никогда этого не делала. И как только мы с Джеми сблизились настолько, что наши отношения перешли на достаточно серьезный уровень, я поведала об этом маме, и она записала меня на прием в центр планирования семьи.

Вот как обстоят дела, когда есть только ты и твоя мама. Ты совершенно уверена, что никто не способен вмешаться в ваши отношения. У мамы было тату на левой руке – два черных дрозда на завязанном узлом дереве; она сделала его для нас с ней, когда я родилась. «Мы на этом дереве вместе», – любила говорить она.

Кто-то дышал в гостиной одним с нами воздухом, и это чувствовала только я. Может, Эбби нашептывала что-то через щели в стенах. Или это были голоса новых девушек, о которых я ничего не знала и потому к ним не прислушивалась. Была ли это сама Фиона Берк, слоняющаяся по дому и напоминающая мне, что все еще может прогнать нас прочь?

Я знала: что-то – кто-то? – не хочет, чтобы я говорила маме о сне. Я буквально слышала, как этот кто-то выдыхает такие вот команды:

Не говори ей. Не говори ей о том, что тебе приснилось.

Я знала, что не должна ставить ее в известность о сорванном с телефонного столба объявлении об исчезновении Эбби или же о летнем лагере, откуда она пропала. А также о Люке Кастро, которого выследила и собиралась навестить. И об адресе бабушки и дедушки Эбби в Орэндж-Террасе, штат Нью-Джерси. О том, что набросала карту пути к ним от самой нашей двери. О подвеске, которую теперь носила на длинном шнурке под рубашками и которая всегда была теплой, странно теплой на моей голой коже.

Я не должна была рассказывать маме обо всем этом.

Я говорила осторожно, словно кто-то следил за мной из тени.

– Не знаю, – начала я. – Я… Просто всплыло вдруг в памяти. Случайно. Без какой-либо причины. – И подумала, а слышали ли о ней хоть что-нибудь мистер и миссис Берк? Да или нет?

Мама поднялась на ноги и теперь стояла, потирая татуировки на кистях рук, будто могла стереть их, и тогда ее кожа стала бы новой и свежей. Она всегда делала так, нервничая и пытаясь найти слова для чего-то важного.

Она приблизилась к окну, тому, что выходило на изгородь между нашим домом и домом Берков. Вечер был светлым и тихим, словно поджидающая жертву ловушка. Билли потерлась о мамины ноги и попыталась выглянуть из окна самостоятельно, хотя была слишком коротка для этого и немного толстовата, чтобы подпрыгнуть.