Мертвый остров - Николай Свечин

Сто пятьдесят верст Суэцкого канала «Петербург» прошел за семнадцать часов. Пассажиры облегченно вздохнули, но поторопились – началось Красное море. Оно походило на огромную жаровню, и все живое опять попряталось до сумерек. Три дня тюремный пароход плыл по раскаленной кишке. Наконец показался Баб-эль-Мандебский пролив. Таубе ткнул пальцем в серую точку по левому борту.

– Глянь, деревенщина! Это остров Перим.

Лыков всмотрелся: унылый клочок суши. Такой же безрадостный, как все вокруг.

– И чего я должен на него пялиться?

– Перим – стратегический остров, он запирает вход и выход из пролива. Англичане очень любят захватывать такие места. Гибралтар, Сингапур, Кейптаун, Мальвинские Фолклендские острова… А тут почему-то проглядели. И вот несколько лет назад в Аден зашел французский крейсер. Делая визит губернатору, их адмирал упомянул мельком, что идет поднимать на Периме французский флаг. Англичанин идею одобрил и пригласил всех офицеров корабля вечером к себе на банкет. Галлы охотно угостились на счет королевы. А когда на другой день прибыли к острову, там уже развевался Юнион Джек! Оказалось, пока ребята пили, губернатор снарядил ночью к Периму паровой катер. Вот как надо прибирать бесхозные вещи!

Наконец «Петербург» бросил якорь ввиду Адена. Бухта у подножья уродливой скалы была мелководная, и до суши приходилось добираться на лодках. Такие лодки с аборигенами на веслах тут же облепили пароход. Таубе через борт быстро сговорился с хозяином посудины. Трое русских уселись, и лодка поплыла к берегу. Вдруг на середине пути гребцы подняли весла, а старший стал что-то требовать от барона. Тот резко ответил, завязалась перебранка. Арабов было шестеро, все плечистые ребята с разбойничьими рожами. Посудина стояла на полпути между кораблем и берегом и не трогалась с места.

– Витя, что случилось?

– Этот шильник, отплыв, решил повысить цену! Старый поганый трюк. Сейчас он получит тростью по башке!

– Побереги трость! Я сам разберусь.

Лыков взял старшего за бороду и молча выкинул за борт. Остальные пятеро закричали и полезли драться. Лучше бы они этого не делали… Алексей безжалостно отлупил всех. Потом оставил в лодке двоих, чтобы гребли, а прочих отправил купаться.

Аден оказался паршивым городишком, выжженным, грязным и расхристанным. Торговцы и верблюды, верблюды и торговцы…

– Вить, а где же англичане? Это вроде бы их протекторат? А цивилизующего влияния что-то не видать.

– Эх, Лыков. Подожди до Индии, там насмотришься. В Адене британцев интересует только порт. В другие дела они не суются, потому городом правят местные вожди.

– Местные? М-да… А… нам не начистят холку, что мы тутошних ребят побили?

– Струхнул?

– Есть немного. Вдруг это тоже были чьи-то вожди? Хотя сами виноваты, что некрасиво поступили.

– Не бойся. Здесь белому человеку и не такое простят. Когда поплывем обратно, сядем в ту же лодку. Увидишь – «вожди» будут как шелковые!

Барон не ошибся. Алексей накупил дешевого сомнительного серебра, и они вернулись на пароход. Гребцы были услужливы и раболепны.

В Адене с «Петербурга» свезли на берег два мешка писем. Арестантам еще в Красном море раздали бумагу и карандаши. Бисиркин подтвердил рассказ мичмана Бирингтона, что пишут в трюме обычно всякую дрянь. Опытные обратники[23]подзуживают новичков сочинять небылицы для оставшейся в деревне семьи. Что жизнь на Сахалине слаще сахара, не хватает только жены с детишками. Доверчивые бабы, получив такое письмо, прибудут на остров осенним сплавом – к закрытию навигации. И уже там узнают всю правду. Что довольствие на них не предусмотрено, а муж выучился в тюрьме играть в карты… Это повторяется из года в год, и ничего поделать тут нельзя.

Лыков и Таубе сдали мичману Бирингтону свои письма. Штабс-капитан Бисиркин, смущаясь, тоже присоединил конверт.

– В Петергоф. Там, при госпитале, есть одна… Пусть!

«Петербург» взял курс на Индостан. Берега теперь не было видно, и Лыков начал потихоньку паниковать. Выяснилось, что он не моряк! Близость суши была необходима сыщику, поскольку успокаивала. А тут… Правда, им часто попадались другие пароходы. Ночью гудок кричал, не переставая. Движение между Западом и Востоком оказалось весьма оживленным. Однажды утром под бортом плавучей тюрьмы прошла парусно-весельная лодка. Гребцы на ней были закованы в цепи – совсем как у них в трюме! Алексею почудилось, что он попал в восточную сказку. Но люди, гребущие из последних сил, были настоящими рабами – здесь, сейчас, в конце девятнадцатого века… Один, весь седой, с жилистым обнаженным торсом, долго смотрел на зеваку с парохода. Словно хотел что-то сказать…

Плавание уже приелось, у пассажиров выработались привычки. Лыков впервые в жизни выучился спать после обеда. А что еще делать? Роман Гончарова быстро подходил к концу. На судне была библиотека, главным образом из «толстых» журналов. Сыщик берег ее на тот случай, когда путешествие окончательно надоест. Да и не больно какой он был книгочей…

Барон Таубе не скучал. Он все время что-то писал, сосредоточенно думал, разбирал специальную военную литературу на четырех языках. И дважды в день занимался необычными физическими упражнениями. Делал он это в каюте с закрытыми шторами, чтобы не пугать людей. Лыков, сам любитель подраться, сначала наблюдал за товарищем. Потом стал задавать вопросы. Виктор объяснил, что много лет изучает системы борьбы различных народов. И показал некоторые навыки, да так, что едва не поломал судовую мебель. Алексей считал себя опытным бойцом. Он изучал английский бокс, занимался греко-римской борьбой, но более всего ценил артикулы русского кулачного боя. Виктор разнес «опытного бойца» в пух и прах. Лыков оказался не готов: противник применял захваты ног и даже пинался! Такое бывало с сыщиком в настоящих схватках, но драться ногами тоже надо уметь. Барон дал урок французского бокса, выросшего из савата; показал и каном – фехтование на тростях. Далее пошли армянская национальная борьба кох и татарская – гюлеш. Но выше всего подполковник ставил приемы грузинской борьбы чидоаба, самой сложной и разнообразной. Алексей на Кавказе видел две-три дружеские схватки между любителями и не впечатлился. Но арсенал древнего единоборства оказался обширным: подножки, захваты, болевые приемы, удары руками и ногами. Сейчас барон изучал японскую систему юютсу, или, иначе, жиу-житсу, и тоже очень ее хвалил. В итоге после сиесты он тумаками поднимал приятеля с дивана и заставлял принимать боевую стойку.