Пацаны, не стреляйте друг в друга - Владимир Колычев

– Не спорю.

– Тогда какой разговор?

– И все-таки вы напрасно дали волю своим чувствам...

– Может быть. Но не вам меня учить, товарищ лейтенант.

– Да, конечно... Поеду я.

Тараскин улыбнулся так, будто движением губ разгонял темные тучи над головой Панфилова. И руку на прощание он подал с таким видом, как будто недоразумение исчерпано. Но это была всего лишь видимость. И грозовая туча будет, и гром грянет. Но Марк Илларионович ничего не боялся.

Гром грянул в тот же вечер. В самом буквальном смысле. Темные тучи, громыхание и блеск электрической стихии, ливень. Но Панфилов никуда не уходил. Стоял у озера как истукан, под дождем, в непромокаемой накидке. Он понимал, что при такой погоде Настя не придет, но уйти не смел. Так и простоял до самой полуночи.

Настю он так и не дождался. Но домой уходил в предчувствии грядущего счастья.

Дождь лил до глубокой ночи, но утром от туч не осталось ни следа. Чистое небо, бездонное, как глаза у Насти. И солнце во всей своей жизнеутверждающей красе, такое же жаркое, как любовь к ней...

А к обеду нагрянул майор Перелесов из города.

– Плохо, Панфилов, очень плохо. Жалоба на тебя.

– Сколько?

– Одна.

– От кого?

– А что, должно быть две или три? От разных людей?

Перелесов сообразил правильно. Но у него лишь догадки. Похоже, жалоб со стороны Грецкого не поступало. Или со стороны Максютовой.

– Нет, одна должна быть.

– Одна, от гражданки Максютовой. Как ты ее назвал?

– Так и назвал. Как она того заслужила.

– А конкретно?

– В объяснительной напишу.

– Напишешь. Обязательно напишешь. А также принесешь ей свои извинения.

– И это обязательно?

– Я бы сказал, первостепенно. Ты извинишься, а я проконтролирую.

– Ее сейчас дома нет, – совсем в том не уверенный, сказал Марк Илларионович.

Но Перелесов ему поверил.

– А когда она будет?

– Поздно вечером, – приплел он.

– Что ж, придется мне остаться здесь до позднего вечера, – не сдавался майор. – Вместе к ней поедем.

– Зачем ехать, тут пешком совсем чуть-чуть. Или мне на коленях к ней надо приползти?

– Не ерничай, Панфилов.

– Я не ерничаю. Просто смешно. Мне, капитану милиции, извиняться перед какой-то вертихвосткой...

– У этой вертихвостки роман с начальником... Э-э, не важно, что там, – спохватившись, отмахнулся от самого себя Перелесов.

– Роман с начальником РОВД?! Занятно!

– Ну, не то чтобы роман... Но я тебе ничего не говорил.

– А я ничего и не слышал...

– В общем, полковник Сагальцев настаивает...

– Ну, если сам Сагальцев... Хорошо, принесу ей свои извинения...

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнул Перелесов. – А то я уж думал, что давить на тебя придется... Да, хотел тебя спросить. Узнал, кто участок твой спонсирует?

– А что, Сагальцев не знает?

– А почему он должен знать?

– Ну, если он с Максютовой крутит. Она же должна быть в курсе?

– Я не знаю, что он там крутит. Не моего ума дело. И не твоего... Ты мне скажи, узнал или нет?

– Нет. Но обязательно узнаю.

Он не стал говорить про разговор с Грецким. Во-первых, Антон врал. А во-вторых, не хватало еще, чтобы начальник РОВД к нему для выяснения отправился. Сагальцев к нему с поклоном, а тот ему – жалобу на капитана Панфилова. Так, мол, и так, незаконный арест, ущемление прав человека, небрежное отношение к личности...

– И насчет Максютовой узнаю. Может, она уже дома. А вы пока пообедайте, отдохните.

Панфилов организовал обед в комнате психологической разгрузки, после чего вызвал к себе в кабинет Костромского, плотно с ним пообщался по интересующему его вопросу, сделал пару звонков и только затем вместе со своим начальником отправился к гражданке Максютовой.

Она была дома. Вышла к воротам, но во двор гостей впускать не стала. Каверзно улыбнулась, глядя на Панфилова в проем открытой калитки.

Марк Илларионович молчал, поэтому заговорил Перелесов:

– Вот, Алла Сергеевна, пришли к вам извиниться.

– Извиняйтесь, – ехидно ухмыльнулась она.

– Может, мы в дом пройдем? – спросил Панфилов.

– Еще чего! Здесь извиняйтесь.

– Извините, Алла Сергеевна... За то, что до конца не разобрались, извините... А то ведь ваш муж от руки злодея погиб, а мы его смерть на самоубийство списали. Нехорошо вышло...

– Что-что? – опешила женщина.

Она явно не ожидала от него такого подвоха.

– А может, вас устраивает такая версия?

Панфилов не просто смотрел на нее, он сверлил ее взглядом.

– Какая версия? – сглотнув комок в горле, дрогнувшим голосом спросила Максютова.

– Версия самоубийства. А что, овцы нет, а волки и целы, и сыты...

– Какие волки?

– А вот с этим разбираться будем. Дело поднимем, палец к носу прикинем. Веревочку нащупаем, дернем за нее, дверь, глядишь, и откроется...

– Какая дверь? Что вы несете?

– Очень много вопросов у меня к вам, Алла Сергеевна. Насчет вашего покойного мужа.

– Ну, знаете что! – в испуге, но дерзко возмутилась Максютова.

– Что-то уже знаем, что-то еще узнаем... Позвольте во двор пройти, хочу на место глянуть, где лунка была...

– Позволю. Как только постановление будет, так и позволю...

Максютова с треском захлопнула калитку – в бессильной, как могло показаться, ярости.

– Марк Илларионович, что это с вами? – осуждающе спросил Перелесов.

– Не люблю, когда из меня идиота делают! – гневно и подавляюще глянул на него Панфилов.

– Вы ее в чем-то подозреваете?

– Да, в убийстве мужа.

– У вас есть основания так считать?

– Да.

– Какие?

– Пока только предположительные. Надо будет с материалами дела ознакомиться.

– Какого дела?

– Уголовное дело, я так полагаю, не возбуждено. А материалы, смею надеяться, есть. И дело будет. Это я вам обещаю.

– Напрасно вы так! Такой прекрасный участок вам выпал! Не хотите же вы, чтобы вас в Забросовку отправили. Там такая дыра...