Источник счастья. Misterium tremendum. Тайна, приводящая в трепет - Полина Дашкова

– Зачем?

– Затем, что он военный.

– Зачем военный?

Таня в очередной раз показала ему несколько фотографийПавла, объяснила, что идет война, она закончится, папа вернется.

Миша насупился и заявил, что не хочет папу-фотографию, пустьбудет другой, настоящий. Пусть будет папа Федя.

– Твой папа не фотография, он живой, он тебя очень любит, –повторяла Таня.

Миша не верил. Когда приходил Федор, он мчался к немунавстречу. Не слезал с его рук, взахлеб с ним болтал, открывал все свои тайны.Ради Федора Миша готов был на самые тяжелые жертвы. Выпить большую ложкурыбьего жира, надеть ненавистную ушастую шапку, лечь спать днем, после обеда.Миша терпеть не мог, когда ему смотрят горлышко, стригут ногти и моют голову.Он терпел и не поднимал рев, только если это делал Федор.

Больше всего Таня боялась, что однажды он назовет его папой.Ей казалось, если это слово нечаянно вырвется у Миши, с Павлом что-то случится.

– Перестань, это глупость, не думай об этом, – сказал МихаилВладимирович.

Федора упрекнуть было не в чем, ничего, кроме благодарности,Таня к нему не чувствовала. Иногда ей казалось, что это больше, чемблагодарность. Он любил ее, преданно и нетребовательно. Он любил ее любую.Нервную, взвинченную или вялую, безразличную. Злую, тощую, как скелет, скрасными шершавыми руками, с воспаленными от бессонницы глазами. Он любил Мишу,приносил для него в клюве, как для собственного птенца, еду, одежду, игрушки.Он был рядом. А Павел далеко. Никто в этом не виноват.

Случались минуты, когда она готова была переступить черту.Стоило лишь раз не отвести взгляда, не выскользнуть из объятий, задержать рукув руке, не отвернуться, подставляя щеку, когда он тянется губами к губам. Таквсе просто, так понятно. Кто посмеет осудить?

Когда она думала об этом, она видела одно и то же.Молчаливую психическую атаку марковцев. Строй офицеров, и Павел среди них.Отчетливо, как в кинематографе, вставали перед ней кадры. Она с Федором. Всечудесно. Оба счастливы. Павел медленно падает на снег.

– Почему бы тебе правда не выйти за него замуж? – однаждысказал Андрюша. – Получилась бы идеальная советская семья, ячейка нового общества.

С Андрюшей было трудно разговаривать. Он стал мрачный излой. Он бросил живопись. Художника, который занимался с ним, арестовали.Старик умер в тюрьме. Летом он не знал, куда себя деть. Двое его лучших друзейуехали еще в восемнадцатом, с семьями в Германию. Михаил Владимирович и Таняпытались как-то занять его, французским, латынью, Фенимором Купером, АртуромКонан Дойлом, Львом Толстым, но он презрительно поджимал губы и спрашивал:

– А зачем?

– Хотя бы для того, чтобы остаться самим собой. Я служу импотому, что иначе мы пропадем, умрем с голоду. А ты что делаешь? Спешишьпревратиться в сознательного пролетария, для которого латынь и Толстой –вредные буржуазные излишества?

Эти разговоры выматывали Михаила Владимировича, но он несдавался. Ему было страшно за сына больше, чем за дочь и за внука. В Андрюшепоявилось то, что когда-то было в Володе. Отчужденность.

Таня нашла неожиданное и жестокое средство. Она повела братав анатомический театр медицинского факультета.

– Так, Андрюша, выглядит смерть. Это расстрелянные. Их многопривозят. Вот алкогольное отравление. Вот морфинист. А эту женщину зарезали наулице, за кулек сахару. Умершие от тифа. Их больше всего. Жизнь невероятнохрупка, особенно теперь. Смотри, это может случиться с каждым из нас, в любойдень, в любую минуту. Твое угрюмое безделье, депрессия, постоянные упреки –предательство.

Когда возвращались домой, он молчал и держал Таню за руку.Был ясный теплый октябрьский вечер, золотая осень. Таня повела брата черезНикитские ворота, ей хотелось зайти в Большое Вознесение.

Служба уже закончилась, в храме было почти пусто. К Танеподошел старый дьякон, шепнул на ухо:

– Давно не приходишь. Тебя человек спрашивал.

– Кто? – прошептала Таня и схватила Андрюшу за плечо, чтобыне упасть, так сильно закружилась голова.

– Тихо, деточка моя, тихо, – сказал дьякон, – он еще тут,идем в трапезную.

Она с трудом узнала старого есаула. Он оброс белоснежнойбородой. Под рваным пиджаком матросская тельняшка. Глаза молодо блестели из-подседых лохматых бровей. Таня обняла его и заплакала. Андрюша стоял рядом,переминался с ноги на ногу, смущенно шмыгал носом.

– Муж твой в Орле, скоро возьмем Тулу, а там уж и до Москвырукой подать, – сказал есаул. – Вот тебе письмо.

Измятый листок был исписан мелко, по-русски.

– Погоди, потом прочитаешь, – сказал есаул, – мне уходитьпора, скажи, что передать?

– Подождите, я напишу.

– Пиши, только быстро.

Дьякон дал четвертушку бумаги, тупой карандашный огрызок.

«Я люблю и жду тебя. Миша здоров, вырос. Пожалуйста,останься жив!»

Она не знала, что еще написать. Растерянно подняла глаза,посмотрела на брата. Рука с карандашом дрожала. Десятки слов звенели в голове,как пятаки в копилке, и казались бессмысленными, плоскими.

– Ты на отца очень похож, – сказал есаул Андрюше. – Если бне твой отец и не твоя сестрица, не было бы меня в живых. Так-то, брат. Берегиих, будь им радостью и опорой.

* * *

Зюльт, 2007

Герда постучала в дверь, сказала сердито:

– Господин Зубов, вы можете объяснить Микки, что в еговозрасте нельзя не спать подряд две ночи?

– Хорошо, я попробую.

– Да, будьте любезны, потому что я тоже из-за него не сплю.

Они вместе вошли в кабинет к Данилову. Старик сидел застолом, перед включенным компьютером. Он развернулся в кресле.

– Ну, что? Есть какие-нибудь новости?

– Нет, Михаил Павлович, за последние полчаса ничего неизменилось.

Герда обиженно фыркнула. Зубов перевел для нее на немецкийих короткий диалог.

– А что произошло полчаса назад? – спросила Герда.

– Радел доехал до Дуарнене и поселился в отеле возле порта.

– Что такое Дуарнене?

– Маленький курортный городок во Франции.

– Он решил отдохнуть? – спросила Герда.