Путилин и Петербургский Джек-потрошитель - Роман Добрый

Обед был роскошный, один из тех былых дворянских обедов, которые прожрали все разноцветные «выкупные». Дворянство тогда, впрочем, еще не терялось: впереди ведь вырисовывался во всем сверкающем блеск ослепительный золотой дворянский банк, этот могущественный оплот одряхлевших в разврате и пьянстве российских патрициев.

К обеду к Х. приехал и Евграф Игнатьевич Ехменьев.

При виде Путилина его опять передернуло.

— Вы плохо выглядите, господин Ехменьев, — за шампанским обратился Путилин к лютому помещику.

— Чем-с, ваше превосходительство?

— У вас глаза что-то полны кровью.

— А-а… Я плохо провел эту ночь… Бессонницей страдаю.

— Я тоже сегодня плохо спал, — начал Путилин, не сводя сверкающего взора с лица Ехменьева. — Всю ночь гулял. А скажите, пожалуйста, кто это у вас в усадьбе так дико кричит? Сегодняшней ночью я слышал ужасные крики.

Путилин задал вопрос быстро, по-своему. Лицо Ехменьева искривилось насмешливой улыбкой.

— Ах, вы и это изволили слышать, ваше превосходительство?

— Как видите.

— Так вас интересует, кто кричал? А это, изволите видеть, один из моих слуг частенько учит уму-разуму свою жену. Она — почти гулящая баба, имеет нескольких обожателей. Как ни бьется с ней бедняга, никак не может выбить из нее эту дурь. Своего рода Мессалина моей усадьбы.

— Как поживает супруга ваша, Евграф Игнатьевич? — обратились Х. к своему соседу. Лицо Ехменьева стало грустным-грустным.

— Очень плохо. За последнее время с ней стали делаться ужасные припадки сердца. Завтра я хочу пригласить докторов, созвать консилиум. У ней и прежде были задатки грудной жабы, теперь, по-видимому, болезнь стала прогрессировать. Я боюсь рокового исхода.

— Так вот, господин Ехменьев, мой приятель ведь доктор, — иронически проговорил Путилин. — Отчего бы вам не воспользоваться его советом?

Я молча поклонился в сторону лютого помещика.

— Ах, в самом деле, вот счастливый случай! — воскликнул Ехменьев. — Вы не откажетесь?

— О, с удовольствием! Это моя обязанность!

— Так завтра. Можете?

— А отчего не сегодня? — спросил Путилин. — Раз вы так беспокоитесь…

— Видите ли, ваше превосходительство, супруга моя просила сегодня ее не тревожить. Я предлагал послать нарочного за доктором, но она ответила, что это ее расстроит, что она хочет отдохнуть после припадка, который с ней случился третьего дня.

Путилин выразительно посмотрел на меня и ответил:

— Вы правы, нервно больных не следует насиловать. Это их больше раздражает.

Обед окончился.

Последнее совещание. Привидение

Опять, как и вчера, темнее тучи черной приехал в свою усадьбу поздно вечером Евграф Игнатьевич, лютый помещик.

— Ох, этот дьявол, этот Путилин! Чую я в глазах его недоброе. Точит он когти на меня, ох, точит.

Тоска, злоба грызут его.

И опять перед ним появился любимый ловчий Сергунька.

— Пей!

И сам протянул, своей собственной дворянской ручкой, холопу верному огромную чару вина.

Болит у того с тяжелого похмелья голова. Обрадовался холоп, духом выпил чару и к ручке барской припал.

— Ну, слушай, Сергунька, сегодняшней ночью опять пробу будем делать.

— С Варварой?

— Нет, не с Варварой, а с той, кто побольше ее этого боится.

— Кто же это, господин милостивый?

— Жена моя, Евдокия Николаевна. Хочется мне ее пощекотать, да такой щекоткой, чтобы она… — Ехменьев, с налитыми кровью глазами, понизив голос, добавил: — Чтобы она больше не мешала мне. Понял, Сергунька?

Грузно подошел Ехменьев к денежному шкафу, вынул из него кипу бумажек и протянул своему развратному наперснику.

— На, держи. Вперед за дело плачу.

Шумит в голове Сергуньки, выпитое вино на старые дрожжи попало. Еще пуще вчерашнего охмелел он, а хмель его всегда несла с собой ярость, хорошо вспоенную его великолепным барином.

— Когда же?

— Да вот, когда все уляжется, успокоится. Часов около двух ночи. Ступай пока!

— А… коли кричать начнет? Вроде как Варвара…

— Не будет. Все, все, Сергунька, удумал я. А только обязательно сегодня дело надо окончить, потому что дьявол стережет меня. Сегодня не сделаем — никогда не сделаем.

Ушел Сергунька.

Ехменьев пришел к жене.

— Что тебе надо, пьяное чудовище? — вызывающе спросила его Евдокия Николаевна.

Стоит, сама белее полотна, а глаза горят злобой, ненавистью.

— Ого! Со мной, со мной так разговаривать изволите?

— Да с тобой! Ты думаешь, я тебя боюсь? Ни капельки!

— И… и с любовником своим целоваться опять будете?

Побагровел весь в лице лютый помещик.

— Буду. При тебе буду! Я ненавижу тебя, ты гадок, мне, а он, Васенька, мил, любезен сердцу моему.

Рев дикого зверя пронесся по комнате Евдокии Николаевны.

Ехменьев бросился на жену со сжатыми кулаками.

— Постылая! Проклятая! Убью! — Хоть и бледнеет все пуще и пуще Евдокия Николаевна, а сама злобно, вызывающе хохочет.

— Не боюсь! Не боюсь! Изверг пьяный, изверг!

Ехменьев вдруг преодолел свой безумный гнев.

— Хорошо… хорошо-с. Мы… мы сведем наши счеты! — прохрипел он и вышел из комнаты жены.

Было около полуночи. Тяжело ему. Спать хочется. Голова, наполненная винными парами, клонится к мягкой пуховой подушке.

И заснул зверь-человек.

Это был хотя и свинцовый сон, но полный кошмарных видений.

Снится, грезится ему, что он идет по озеру. А озеро-то все из крови. Пенится, хлещет и жалобно стонет кровавое озеро. Страшно ему. Почему вместо воды кровь? Откуда она взялась? Все выше и выше подымаются кровавые волны, грозя его захлестнуть…

И вдруг на пурпурно-красной поверхности озера начинают появляться фигуры. Одна, другая, третья… Изможденные лица, все в крови. Перебитые руки, рассеченные спины плетьми дворянскими, записанными в шестую дворянскую бархатную книгу. И протягивают руки эти мученики к нему и скорбно-скорбно говорят:

— За что ты нас мучил? Что мы сделали тебе худого, изверг?

Ужас охватывает то, что называется у Ехменьева душой. Волосы становятся дыбом.

— Пустите! Дьяволы! Пустите!

И, весь облитый холодным потом, вскочил Ехменьев.

Вскочил — и затрясся: перед ним стояло белое привидение. Белая мантия, длинная-длинная. Большой красный крест на груди.