Проповедник - Камилла Лэкберг

Август 1979 года

Эфроим был встревожен. Габриэль продолжал настойчиво утверждать, что вместе с пропавшей девушкой он видел именно Йоханнеса. Эфроим отказывался в это поверить, но при всем том он хорошо знал, что Габриэль последний человек, который стал бы врать. Для него правда, порядок и справедливость важнее собственного брата. И поэтому Эфроим не мог просто отмахнуться и выбросить из головы утверждение Габриэля. Конечно, легко думать, что тот просто-напросто ошибся, дескать, даже не сумерки, а вообще ночь была, свет слабый, неверный, и Габриэля подвели глаза или тени от колеблющихся, встревоженных ветром деревьев его обманули, ну, в общем, что-нибудь в этом роде. Но Эфроим сам прекрасно понимал, насколько неправдоподобно все это выглядит. И он очень хорошо знал Йоханнеса, так ему казалось. Своего беспечного, безответственного, бесшабашного сына, который шел по жизни играя. Мог ли он, способен ли он отнять у человека жизнь?

Эфроим водрузил на себя кепку, вышел из усадьбы и направился к Вестергордену. Вообще-то кепка ему была нужна, как зайцу пенсне, но Эфроим считал, что кепка ему к лицу. Кепка или шляпа придавали его внешности еще больше солидности, и потому он и надевал их при малейшей возможности.

Эфроим с сожалением видел, что Габриэль с каждым годом все больше отдалялся от них. По-видимому, Габриэль считал, что его любимый сын и фаворит — Йоханнес. И если быть совсем честным, то это, наверное, действительно так. И все только потому, что с Йоханнесом ему намного проще. К нему, такому чертовски обаятельному и открытому, люди относились не то что серьезно, но с симпатией, и поэтому рядом с ним Эфроим чувствовал себя патриархом, каждое слово которого на вес золота. По большому счету он не мог объективно воспринимать Йоханнеса и судить его, потому что нуждался в нем: Йоханнес давал ему возможность чувствовать то, что он хотел чувствовать. Его радовало то, что на этом свете есть Йоханнес, со всеми этими его бабами, которые вечно крутились вокруг него. Но Габриэль — совсем другой, он всегда глядел на отца с какой-то презрительностью, и именно из-за этого Эфроим обращался с ним холоднее, чем с Йоханнесом. Хотя Эфроим и отдавал себе отчет в том, что вообще-то, как ни посмотри, он сам в этом виноват. Йоханнес буквально светился от радости на каждом молитвенном собрании, в котором Эфроим заставлял сыновей принимать участие, а Габриэль в это же самое время как-то съеживался и закрывался. Эфроим все это отлично видел, и не кто иной, как он сам, должен нести за это ответственность. Но он же делал это ради их блага, он хотел лишь лучшего для сыновей. После смерти Ранхильд, жены Эфроима, он приложил все усилия, используя свое обаяние и ораторский дар, чтобы добывать средства на жизнь. Им здорово повезло, что у него оказался природный талант. И в итоге благодаря ему, а также редкостной удаче эта взбалмошная курица Дюблинг отписала Эфроиму в своем завещании имение и состояние. Габриэлю стоило бы почаще думать о результате и, соответственно, получше относиться к тому, как они его добились, и поменьше трепаться об «ужасном детстве». Правда заключалась в том, что если бы Эфроима не осенило, как использовать сыновей на молитвенных собраниях, то черта лысого они бы получили то, что у них есть сейчас. Никто не мог устоять против двух очаровательных малышей, которые по Промыслу Господнему обрели дар исцеления больных и увечных, и его, Эфроима, харизмы, дара слова и убеждения, который он совершенствовал. Все вместе они были просто неотразимы. Эфроим знал, что по-прежнему в кругах Шведской свободной церкви о нем идет слава как о легендарном проповеднике. Это его согревало и тешило самолюбие. Ему нравилось и то, что люди наградили его званием — или кличкой, в зависимости от отношения, — Проповедник.

Признаться, его самого очень удивило то, насколько потрясло Йоханнеса известие о том, что он потерял свой дар, потому что вырос. Для Эфроима это было отличным и совершенно естественным поводом прекратить свои прежние занятия. Да и Габриэль встретил перемены с заметным облегчением, а вот Йоханнес страшно переживал. Эфроим уже давно собирался рассказать сыновьям о том, что весь этот цирк организовал он сам. И все люди, которых его дети якобы излечили, на самом деле ничем и не болели. Это он, Эфроим, элементарно платил им денежки за участие в поставленных им спектаклях с молитвами. Но по мере того как шли годы, он все чаще и чаще начал сомневаться, а надо ли ему говорить правду. Он колебался в основном из-за Йоханнеса: тот был таким ранимым. По этой же самой причине Эфроим так беспокоился за него сейчас. Йоханнеса забирали в полицию, допрашивали, и это не могло на нем не сказаться. Йоханнес все-таки не такой сильный, каким хотел казаться, потому-то Эфроим и волновался, как вся эта история подействует на его любимого сына. А сейчас Эфроим решил, что он просто должен пойти в Вестергорден и поговорить с Йоханнесом, прийти так, ненароком, под предлогом прогулки и самому посмотреть, что сталось с Йоханнесом, как он все воспринимает.