Филин - Андрей Воронин

Герман стоял перед своим работодателем и держал отчет. Он был преисполнен важности, раздувал щеки, вращал глазами, морщил лоб, сдвигал брови, лишь ушами не шевелил. Он рассказывал о часах и минутах жизни каждого из тех, кого ему поручили изучить. Богатыреву казалось, что Серебров, развалившись в кресле напротив гостиного стола, даже его не слушает. Синий шелковый халат, шитый золотом, дорогие кожаные шлепанцы на босу ногу, чашка горячего кофе и дымящаяся сигарета на отлете.

Серебров же, глядя на Германа, внутренне улыбался: «Ты смешон, Герман. Вообразил себя этаким тайным советником, секретным агентом. Важно не то, где и в какое время человек был, а то, что его заставило туда поехать, важны внутренние мотивы. Аналитиком ты, Герман, никогда не станешь. Возможно, из тебя получился бы неплохой репортер желтой газетенки, но писать большую обзорную статью, сидя в редакции, а не бегая по городу, тебе не поручил бы ни один главный редактор».

– Что у тебя насчет Скворцова? – спросил Серебров, оборвав Германа на полуслове, и подбросил шлепанец. Тот совершил сальто-мортале и оказался на ноге.

Германа это невероятно удивило:

– Как ты это делаешь?

– Попробуй сам, – сказал Серебров.

Герман устроился на стуле, расшнуровал запыленный ботинок и сунул ступню в предложенный Серебровым шлепанец.

– Але, гоп! – скомандовал Сергей.

Серебров закрыл глаза. Шлепанец ударился в потолок и упал Герману на голову.

Серебров расхохотался:

– Рожденный ползать летать не может. В цирке тебе, друг, никогда не выступать.

– Я еще раз попробую.

Вторая попытка оказалась чуть более удачной, во всяком случае, шлепанец потолка не достиг и чиркнул о ногу Германа.

– Предстоит последняя попытка, – констатировал Серебров.

Богатырев набрал воздуха, раздул щеки, изготовился. Резко дернул короткой ногой. Если бы у Сереброва реакция была чуть хуже, тапка угодила бы ему в нос. Но Сергей успел увернуться, даже не расплескав кофе. Тапка упала за кресло.

– Извини, я не хотел.

– Мало того, что не хотел, Герман, так ты и не умеешь это делать и учиться не желаешь. Так что там со Скворцовым?

– Понимаешь, – замялся Богатырев, – к нему не подобраться. Правительственный дом, подземная стоянка, камеры, забор, охрана. Даже в подъезд не сунуться, документы спрашивают. Я три раза мимо будки охранника прошелся, он вышел и поинтересовался, кто я такой, по какому делу, к кому и зачем.

Еще бы пять минут, и он принялся бы подмогу себе вызывать, и меня бы повинтили как пить дать.

– Спасибо и на этом. Информация по Скворцову у тебя невероятно ценная.

– Ты шутишь?

– Утверждаю. Она ценна тем, что я понял – туда соваться мне бессмысленно, а значит, буду и дальше разрабатывать Нестерова с Кабановым.

– Я так и не могу понять, что ты задумал? – пристально глядя на Сереброва, пробурчал Герман. – Носился ты с презентацией, как Кощей Бессмертный с яйцом, а теперь она тебя даже и не интересует.

– Очень интересует, но всему свое время. Презентация хороша тем, что на ней выпить шампанского на халяву можно. Понимаешь, Герман, я над другим размышляю…

– Над чем? – спросил Герман, ожидая каких-нибудь конкретных откровений.

– Если ты не понял, что я затеял, то они не поймут и подавно. Значит, пока все идет в правильном направлении. Ты-то знаешь намного больше их?

– О да, – сказал Герман, вновь надул щеки и облизал зубы языком. Его круглое лицо стало еще круглее, он стал похож на камеру, вытащенную из волейбольного мяча.

– Охотиться можно по-разному, и рыбу ловят по-разному. Одни бросают снасть где придется, другие тащат сеть, растянув ее поперек реки, а третьи знают рыбные места. Кто из них тебе больше нравится?

– Мне все равно, лишь бы рыба была к обеду.