Горят как розы былые раны - Вячеслав Денисов

Он пришел в себя, когда понял, что происходит что-то неладное. Вокруг царила суматоха, какой никогда не наблюдалось во время обеда больных. Не понимая смысла происходящего, но возбудившись из-за общей суеты, за столом кричали больные. Некоторые, широко разевая рот, откуда вываливалась пища, орали громко. Они сидели за столом неподвижно и просто орали что было сил. Другие стучали ложками по столу, а старик Жюв невозмутимо пережевывал свой хлеб и смотрел в потолок понимающими глазами.

– Он опять упал, – сказал он, заметив взгляд Винсента.

– Кто упал? – пробормотал тот, удивившись так, что шевельнулись брови.

– Анатоль. Земля не держит этого человека. Он умрет прежде, чем накажет укравшего честь его жены ловкача.

Выбравшись из-за стола, Винсент направился туда, где царила наибольшая суматоха, – в прихожую столовой.

Жюв оказался прав. Плотное кольцо из сестер, окруживших незнакомого Винсенту доктора и откуда-то взявшегося священника, и целого хоровода пациентов приюта шевелилось и шумело. В центре этой пляски безумия лежал Анатоль, и ноги его сучили по полу в агонии.

Раздвигая руками зевак и стараясь не нарваться на персонал, который, несомненно, тут же выставит его вон, Ван Гог добрался до свободного пространства. Еще минута, и оцепенение доктора и сестер пройдет. И тогда больных тут же начнут вытеснять из прихожей, уговаривая и применяя силу.

Несчастный Анатоль поскользнулся, когда шел обедать. На ходу пообещав расквитаться со спрятавшимся в углу больным, он советовал ему приготовиться к страшной ночи, не сводил с него глаз, а сам шел к дверям, ведущим в столовую. Наступив на лужу пролитого кем-то супа, он потерял равновесие и упал. Когда он рухнул на пол, каменная колонна у входа засияла свежей кровью, и в глазах лежащего Анатоля появилось изумление. То изумление, которого ему так не хватало все эти годы…

Упав перед ним на колени, Винсент осторожно поднял голову больного и уложил себе на колени.

– Подите к черту отсюда! – прокричал, хватая его за плечо, доктор и обернулся назад: – Принесите мне камфары! Хотя какая тут, к чертям, может быть камфара, если у него череп раскроен…

Положив ладонь на лоб агонизирующего Анатоля, Винсент закрыл глаза и что-то забормотал. Голова его склонилась над умирающим, а окровавленная ладонь чуть дрожала…

– Pater noster, qui es in caelis… – шептали губы его.

– Патер ностер, куи эс ин целис… – разноголосым хором бормотали двое или трое стоящих рядом идиотов…

Убрав руку с плеча Винсента, доктор наблюдал, как ноги Анатоля теряют свою уверенность. Он посмотрел на пастора, тот показал ему ладонь, и доктор качнул головой…

– Et dimitte nobis debita nostra… – бормотал Винсент.

– Эт димите нобис дебита ностра… – гудели невпопад больные.

Анатоль тяжело дышал, но агония отступила. Приоткрыв веки и пытаясь рассмотреть мир, который обошелся с ним так жестоко, Анатоль закатывал глаза. Соленый пот резал их и выдавливал слезы. Анатоль смотрел на человека, остудившего его боль, но не видел.

Винсента уже там не было…

Он стоял на скалистом берегу, изо всех сил сопротивляясь ветру. Рассыпая веером мириады брызг, серое с изумрудным отливом небо с грохотом разбивалось о скалы. Ветер рвал с него одежды и сталкивал вниз, туда, где за скалистой грядой стыла податливая, иссушенная веками земля. Словно опасаясь, что в дикости разгулявшейся стихии Винсент увидит что-то, что покрыто тайной, ветер гнал его прочь, подальше от берега.

А Винсент, прикрывая глаза от соленых брызг, смотрел на небо. В освещенном лимонным светом луны неистовстве природы он видел каждое завихрение воздуха, различал его потоки, как различает дельфин стремительно мчащиеся в мутной воде косяки сельди. Сталкиваясь друг с другом, сшибаясь и потрясая все вокруг себя, потоки несли к берегу высокие волны, разбивали их, как хрусталь, о камни, сыпали осколками на берег, и Винсент жадно ловил ртом силу, приносимую с моря…

– Я вижу тебя! – кричал он, делая шаг вперед с таким трудом, словно в руках его была тачка, груженная углем. – Дай мне хоть глоток своей силы!.. Дай силы, чтобы я жил!.. Или забери к дьяволу, раз господь избегает меня!

Винсент вялой от холода рукой развязал тесемки на шее, и плащ, словно мокрая простыня, хлопнув в руках невидимой прачки, улетел куда-то в ночь. С треском рванув в разные стороны лацканы, Ван Гог скинул камзол и остался в белоснежной рубашке. Хлеща его, ветер размазывал шелк сорочки на груди и, забираясь под воротник и меж пуговиц, надувал ее пузырем на спине.

– Возьми и будь ты проклят тысячу лет!.. – теряя голос, кричал Винсент, расставив руки и ища свое распятие.

Рухнув на колени на сияющие свежестью камни, Винсент, не опуская рук, склонил голову.

– Дай силы…

Он не чувствовал ни голода, вечного спутника своего, ни слабости, окутавшей его последние месяцы.