Горят как розы былые раны - Вячеслав Денисов

Он прошел к нише, разыскал пару замшевых мокасин и с ними в руках вышел из квартиры. В машине переобулся и поехал, уже никуда не торопясь, в кафе.

Первая кроссовка вылетела из окна «Форда» на въезде на Ленинградский. Вторая выпала из машины в пятистах метрах от кафе.

– Ты кто такой, что заставляешь меня ждать?

– Простите. Так получилось…

– Садись. И слушай! – Подполковник выбил из-под стола для Голландца стул.

Он покорно сел и уставился в пол.

– Вот так и открываются глаза, – процедил мерцающий муж. – Так бы и думал, что в клубе наш мальчик работает. А добрые-то люди подсказали, наставили на путь истинный. Объяснили! Рассказали, где наш художник-оформитель денежки зарабатывает. Сколько накопил-то уже, щенок? Правду от кого прячешь?

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Голландец и поднял глаза.

– Я вот тебе сейчас… – Подполковник дотянулся и ткнул Голландца кулаком в лоб. – Ты с кем шутки шутить надумал? – Оглянувшись, он положил локти на стол и, двигая челюстями, словно пережевывая плохо прожаренный кусок мяса, тихо процедил: – Значит, так… Сто тысяч долларов мне отдашь сегодня, сто – завтра. И каждый месяц будешь приносить по десять.

– А как же Соня? – спросил Голландец. – Как же мне тогда ее содержать?

– Вам хватит, – подумав, ответил военком. – Потом накопишь. А мне отдашь сейчас. Почему про картину не сказал?

– Про какую?

– Про «Ирисы»?

Голландец почесал мочку уха.

– А картина здесь?

– Какая разница, здесь или не здесь? Я спрашиваю, почему не сказал? Чужую вещь толкнуть хотел? Нехорошо. Нехорошо с дядей Игорем не делиться.

– Разница большая. Зря вы ее из машины умыкнули. Я на вечер договаривался с человеком, а теперь, выходит, зря договаривался. Полмиллиона баксов были почти в кармане. Отчего бы не поделиться, если вы дадите обещание хранить обет молчания?

Военком побагровел, его брови выразительно зашевелились.

– Обет молчания?.. Адрес человека и имя.

– Ну да. Зачем тогда я вам нужен?

– А ты мне и не нужен, урод. Адрес и имя, иначе… – Подполковник поднял руку, делая вид, что от удара его останавливает только публика вокруг.

– Есть проблема. Он ведь картины у прохожих не скупает. У него не пункт приема произведений искусства. Ни с кем другим, кроме меня, он разговаривать не станет.

Подполковник выбрался из-за стола, пола его пиджака зацепилась за спинку стула. Но прежде чем она легла на место, Голландец успел заметить кобуру.

– Вставай. Едем сейчас. Где он живет?

– Встреча у нас через полтора часа в Тропаревском парке.

Подполковник задумался. Решив, что времени достаточно, смахнул со стола пачку сигарет и бросил тысячную.

– Ты на машине?

– На машине…

– Но если полотно не с вами, то нужно поторопиться, чтобы его забрать. Нас будут ждать не больше четверти часа. – Подумав, Голландец уточнил для непонятливых: – Зазор не больше пятнадцати минут.

Военком развернулся и, даже не сомневаясь в том, что Голландец последует за ним, направился к барной стойке. Махнул парню в жилетке и при бабочке, и тот вынул, подбросил на руке и протянул, держа рулон за один конец, завернутую в газету месячной давности картину. Сунув ее под мышку как глянцевый журнал, даже не глядя на Голландца, военком вышел на улицу.

Подполковник был абсолютно прав в своей уверенности. Не было того препятствия, которое помешало бы теперь Голландцу идти за ним. Ничто, ни при каких обстоятельствах его бы не остановило. Он шел следом и невыносимо тяжелым взглядом давил на сытый, мощный затылок военкома.

* * *

Они оставили машину на платной парковке и вошли в парк, то касаясь плечами друг друга, то сходясь и снова расходясь в стороны. Когда в кармане Голландца зазвучал телефон, подполковник сделал в его сторону несколько торопливых шагов, чтобы не пропустить ни слова из предстоящего разговора.

– Я слушаю, – равнодушным голосом произнес Голландец.

– Это я, – раздался женский голос, и он узнал Черкасову.

– Я слушаю.

– Яйца нет.

– Хорошо. Все, что я говорил вам, остается в силе.

Она отключилась. Подполковник старался находиться к трубке настолько близко, что Голландца мутило от запаха из его рта. Смесь водки, виски (в кафе, вероятно, шиканул) и селедочного салата заставила расцвести совершенно непереносимое амбре.

– Уже минут через пять, – сказал Голландец, продолжая держать трубку рядом с ухом. – Да. Все со мной.

– Спроси о деньгах! – потребовал военком.

– Деньги с вами? Хорошо, – и Голландец спрятал телефон в карман.

– С ним? – уточнил подполковник.

– Это серьезный человек. Ни разу еще не подводил.

– Хорошо, – утвердительно заявил военком и поправил узел галстука. – Далеко еще?

– Пришли, – произнес Голландец, остановился и некоторое время смотрел себе под ноги. Потом поднял взгляд и тяжело посмотрел на военкома. Глаз его не было видно из-под бровей. – Это произойдет здесь. На этом месте.

– Здесь? – Подполковник стал осматриваться. Ноздри его раздувались, лоб блестел от пота. Переполнявшее сердце возбуждение рвалось наружу, не стесняясь правил приличия. – Полмиллиона долларов. Это же пятьдесят пачек, если сотенными. Почему он не боится ходить в таком малолюдном месте?

Голландец опустил руку в карман джинсов и улыбнулся:

– Люди – очень противоречивые существа. Один с сумкой денег по парку ходит, другой средь бела дня режет дочь женщины, с которой живет.

Военком сунул руку за пазуху, и в этот момент Голландец выбросил вперед свою.

Военком отступил на шаг назад. Так отступают от удивления, получив по лицу от того, кто, казалось, не способен ударить вообще. Он изумленно посмотрел на Голландца, потом на свою грудь. Не доверяя ощущениям, сунул руку за отворот пиджака. Рука в одно мгновение окрасилась красным.

– Что ты сделал, художник?.. – Военком держался за рукоятку торчащего из груди ножа. – Ты убил меня…

– Еще нет. Я не мог совершить такую глупость. Только не вынимай нож. Как только ты это сделаешь, кровь хлынет из раны. Тогда протянешь ноги. Сразу. – Голландец подошел и вынул из его кобуры пистолет. Не глядя, одним движением. – Как сильно ты хочешь жить, Игорек?

– Щенок… Удавлю!..

– Не обостряй и без того непростую ситуацию, – попросил Голландец, усаживаясь на траву рядом со своей жертвой. – Теперь все зависит от того, как скоро я доставлю тебя в больницу. Сердце не задето, но с такой раной, если вовремя не оказать помощь, ты не жилец.