Морена - Александр Афанасьев

В две тысячи пятнадцатом — в тюрьмах маленького государства произошло несколько массовых драк с убийствами — так мафия и тюремные джамааты воевали за власть над зонами. В большинстве зон победила традиционная организованная преступность — но все понимали, что это ненадолго. Молодых людей, которые вдруг осознавали, что ислам у них какой-то неправильный и надо принять правильный — становилось все больше и больше. Как и поводов для повторной гражданской войны, которую многие очень хотели. Сербские и хорватские националисты тоже были готовы, они открыто называли Боснию и Герцеговину «геополитическим недоразумением» и считали, что ее надо разделить. А Ибрагима — в две тысячи пятнадцатом первый раз попытались взорвать.

Первый — но не последний.

— Злата… — с болью в голосе произнес бошняк — Злата, доченька… Девочка моя милая…

— Держись — с сочувствием в голосе произнес тот, кого называли Ангел — у тебя красавица дочь, она жива, здорова, выступает. Это не так плохо. Думаю, она просто еще маленькая. Повзрослеет, поймет. Держись.

— Как держаться, как?! Моя дочь мне враг! — в глазах бошняка стояли слезы — она носит пистолет, чтобы застрелить меня. Понимаешь — меня, родного отца. А сербы не считают ее своей, для них она полукровка…

…

— Что же мы натворили со своей жизнью и своей страной. Что же мы наделали. Аллах, что же мы наделали…

Двое мужчин — долго сидели рядом и просто молчали. Рядом — Сава катила свои воды, чтобы слиться с Дунаем. На горизонте — заревом горел Белград…

— Зачем ты приехал? — спросил Ибрагим.

— Мне нужна пара твоих людей. Умеющих обращаться с оружием. Умеющих молчать. И не боящихся трудностей…

— Я думал, ты отошел от дел.

— Я тоже так думал.

Ангел достал фотографию, посветил фонариком.

— Красивая — сказал бошняк — очень красивая. Кто это?

— Неважно. Ее держали в рабстве в Одессе. Я хочу уничтожить этих людей. Закопать их в землю. Всех.

Когда Ангел закончил свой рассказ, в глазах бошняка горела ярость.

— Какая мразь… — сказал он — у нас тоже такие были. Но они делали это с чужими женщинами, а эти — делают со своими. Конец их пути — огонь. Пусть Аллах обрадует их тяжким наказанием, и в том мире и в этом.

— Я предпочитаю не дожидаться божественного правосудия. А вершить свое.

— Какая мразь — повторил бошняк — люди ли они? У них нет чести, совести, чувства к родному народу. Как они живут…

— Недолго. Ты мне поможешь?

— Да. Я сам пойду.

Ангел удивился.

— Зачем тебе? Ты авторитетный и влиятельный человек.

Бошняк горько усмехнулся.

— Уже нет. Как только я стал выступать против исламизации Боснии радикальными мусульманами, мои счета заблокировали, а против меня возбудили дело о неуплате налогов в особо крупном. Думаю, они хотят отнять всё.

— Значит, ты должен остаться здесь и бороться.

Бошняк покачал головой.

— Нет, не должен. Это дело адвокатов. Но не мое. Наш народ никогда не ждал милости от правосудия, и я тоже не буду.

— Это моя война. Мне всего нужна пара человек.

— Это наша война — сказал бошняк — я тебе должен и помню это. Рано или поздно меня убьют — я пережил свое время, сейчас пришло время для совсем других людей… таких, что когда им удастся сделать то, что они хотят, живые позавидуют мертвым. На меня уже есть заказ, я знаю. Но где и как умереть, я хочу выбрать сам.

— Тогда я тем более не могу взять тебя. Смертники мне не нужны.

— А я не смертник — сказал бошняк — просто я понял, что большую часть жизни делал зло. Аллах уже наказал меня, лишив семьи. Когда в день страшного суда я пойду по мосту над огненной бездной, толщиной с лезвие меча — меня будет шатать из стороны в сторону под грузом тяжких прегрешений. Я просто хочу сделать что-то хорошее перед тем, как моя жизнь оборвется, понимаешь?

— Да… — сказал Ангел — я понимаю. Мы все не без греха…