Властелин неба - Сергей Зверев

Людмила резко свернула в сторону и, проскочив между двумя колоннами, между которыми нельзя было протиснуться джипу, выехала на нечищеный проулок, заваленный бесформенными грудами камней, кирпичей и осколков мраморных колонн.

«Самоед» легко покатил, переваливаясь через эти препятствия, устремляясь к видневшемуся между аркадой ровному горизонту пустыни. Но прямо по курсу движения квадроцикла из нескольких темных нор под аркадой зло высверкнули вспышки огня из стволов автоматов, сопровождаемые треском очередей.

— Сворачивай! — заорал Петруха, и Людмила послушалась, хотя некое шестое чувство подсказывало ей, что делает это она зря — это была уже окраина Пальмиры, и до пустыни, в которой можно оторваться от преследователей, было рукой подать.

Вновь квадроцикл, как на американских горках, поднимался вверх, чтобы затем скатиться вниз и вновь подняться. Людмила хотела сделать большой крюк, чтобы вернуться с другой стороны к месту, где виднелся ровный горизонт пустыни, но на пути вновь оказалась замаскированная в развалинах засада боевиков, встретившая квадроцикл очередью из тяжелого пулемета — пули с тонким чарующим свистом пролетели над головами россиян.

Пришлось вновь выворачивать на расчищенную улицу с колоннадами по обеим сторонам, в конце которой остановились два внедорожника. Они заперли выход с улицы, и Людмила повернула вправо, погнав «Самоед» в сторону чаши античного амфитеатра. В Пальмире, в отличие от римского Колизея, древний цирк не был окружен высокими стенами, а был углублен в землю.

Квадроцикл влетел на арену, где тысячи лет назад сражались, обливаясь кровью, и умирали гладиаторы. Вслед за ним по расчищенной улице устремились два джипа, но Людмила решила, что по ступеням каменных сидений цирка им не подняться, и она сумеет оторваться здесь от преследователей. Но она ошибалась.

Как только квадроцикл с россиянами оказался по середине просторной арены, по всему периметру чаши амфитеатра одновременно начинали обнаруживать себя боевики. Они вставали и с ожесточением салютовали вверх из своих АКМ, то ли демонстрируя боевую мощь, то ли празднуя победу.

Людмила оглянулась — путь к отступлению был перекрыт двумя джипами, въехавшими вслед за квадроциклом по расчищенной улице на арену. Западня захлопнулась.

Людмила выжала педаль тормоза, и «Самоед» остановился.

— Похоже, приехали, — сказала девушка.

— Я свою жизнь так просто не отдам, — угрюмо пообещал Петруха, поднимая обеими руками по автомату — реквизированному у боевика «калашу» и собственному десантному «Вереску», явно готовясь стрелять по-македонски.

— И твою тоже, — добавил он зловеще.

Боевики на верхних ступенях амфитеатра, направив автоматы на россиян, почему-то не торопились вниз, видимо, ожидая приказа.

— Спасибо, дорогой, но я тебя очень прошу: не спеши.

— Я подпущу этих гадов поближе, тогда точно уложу больше, — согласился старший лейтенант.

— Не надо никого укладывать. Подожди. Еще не вечер, — опять попросила его девушка.

— Ты хочешь сдаться в плен? Ты знаешь, что с тобой сделают? Тебя превратят в кусок живого мяса. А сначала… Я лучше тебя сам…

Старший лейтенант сглотнул комок, на мгновение представив картину издевательств и насилия террористов над девушкой.

— Петька! Не будем о грустном. Не умирай до расстрела!

Людмила подняла руки вверх.

— Ты что, Ковалева? Сдаешься?! — с ужасом в голосе спросил Романчук. — Ты же вольнонаемная российской армии! Ты же торжественное обещание давала! Это ж как присяга! Что ты делаешь?!

— Петька, вечно ты не догоняешь! Разуй глаза! Посмотри! — раздраженно ответила Людмила, которая, покачивая поднятыми руками, казалось, что-то пыталась нащупать в темнеющей синеве над головой и манила это что-то к себе.

Высоко в небе над античным амфитеатром нарезала круги птица с распростертыми треугольными крыльями и силуэтом хищника.

Петруха, наконец, задрал голову и посмотрел в том направлении, куда указывали руки девушки. У него мгновенно поменялось настроение.

— Так это ж!.. — воскликнул старший лейтенант радостно.

— Да, Петя, да! — отозвалась девушка.

Боевики бригады «Молодой фронт Иншаллах», опасливо оглядываясь друг на друга, стали медленно спускаться по древним, истертым временем каменным ступеням амфитеатра, постепенно сжимая кольцо вокруг Людмилы и Петрухи.

Но в этот момент сверху в пустом небе послышался необычный тихий рокот, и по концентрическим сиденьям античного цирка метнулась густая тень, а сверху абсолютно из ничего материализовались две ракеты с дымными черными хвостами, которые разошлись в воздухе и взорвались в двух противоположных концах амфитеатра на верхних ступенях. Разрывы ракет не принесли особого ущерба боевикам, это была скорее акция устрашения, но весьма действенная.

— Ангел смерти! Шайтан! Это Иблис![22]— вразнобой кричали ошеломленные террористы. Многие из них бросали оружие и в ужасе закрывали голову руками, валясь на землю. Многие, но не все.

Среди боевиков были и опытные бойцы, имевшие опыт боевых столкновений с подразделениями Армии обороны Израиля. При всей неожиданности и необычности ракетной атаки они не усмотрели в ней ничего из ряда вон выходящего. Они понимали, что в суматохе беглецы, которых Абдалла приказал взять живыми, могут исчезнуть, и приказ будет не выполнен.

Не потерявшие присутствия духа боевики открыли огонь поверх голов девушки и парня, понуждая их лечь на землю.

«Пуля — дура», — этот суворовский афоризм Романчук помнил еще со школы. В наше время вторая часть высказывания генералиссимуса — «штык — молодец» — потеряла актуальность, но пуля по-прежнему оставалась дурой и летела порой совсем не туда, куда направляли ее те, кто нажимал курок. Понимая, что боевики могут и промахнуться, он решил не геройствовать и, толкнув Людмилу на землю, распростерся на девушке, прикрыв ее собственным телом.

— Ты чего, Петя? — не потеряв чувства юмора, вывернула голову Людмила. — Я не люблю такую позу. Я сверху люблю.

— Молчи уже, коза, — только и нашелся прошептать Романчук, стараясь не сильно придавливать девушку и в то же время держать наготове свой «Вереск». В этот момент ему было явно не до фривольностей: смуглый, похожий на эфиопа, террорист подполз уже к ним на расстояние четырех метров и улыбался злорадно, оскаливая зубы, казавшиеся очень белыми на темном лице.

Но внезапно улыбку на лице темнокожего боевика сменила гримаса страдания — его тело дернулось, прошитое пулеметной очередью, и он уронил голову на шершавый камень ступеньки амфитеатра и больше не шевелился.

Еще одна пулеметная очередь прошла буквально в полуметре от Петрухиной головы, и он услышал, как ойкнула и заерзала под ним Людмила.