Тайна черного ящика - Михаил Серегин

– Какого черта, Николаева, ты туда полезла? – услышала я голос, судя по вопросу и сравнительно корректной его формулировке принадлежащий генералу Чугункову. – Что за самодеятельность!

– Оперативная необходимость, Константин Иванович, – ответила я универсальной формулой, за которую испокон веку прятались все спасатели, чтобы прикрыть свою самостоятельность и даже самоуправство.

– Я тебе покажу необходимость, – твердым голосом пообещал мне Константин Иванович. – Вот только поднимись обратно!

– Я подумаю, стоит ли подниматься! – ответила я генералу и выключила микрофон, мне связь пока не нужна, а выслушивать нотации Чугункова – не вижу в этом особого удовольствия…

Легкий стук по корпусу снаружи привлек мое внимание. Я включила внешнее освещение и чуть не отпрыгнула от иллюминатора – в окно аппарата смотрела странная фигура с какой-то узкой и лысой головой и единственным огромным глазом на все лицо.

Какими все же страшными мы можем выглядеть под водой! Оказывается, существует большая разница, когда ты смотришь на одного и того же аквалангиста, сам находясь рядом с ним и когда он в воде, а ты внутри аппарата и без акваланга и маски… Никогда раньше не предполагала этого. Может быть, виной тому – электрическое освещение, которое в колышащейся воде искажает изображение?

Кто это был – Виктор или Станислав, – мне так и не удалось узнать. Он делал мне какие-то знаки, из которых я поняла только, что он сопровождает аппарат один и связь у него не работает.

Что там у них случилось, не знаю, возможно, потрепало его волнами, когда он погружался вслед за «Скатом». Впрочем, мы могли действовать и не вступая в контакт друг с другом – его задачей было только помочь мне точно пришвартовать «Скат» к тамбуру, присоединенному во время первого погружения к одному из иллюминаторов самолета. Остальное я должна делать самостоятельно.

Я включила гидрореактивный мотор и проверила, слушается ли «Скат» рулей. Он послушно покачивался, тормозил и даже пытался перевернуться вверх ногами, когда я заставляла его это делать.

Открыв нижний иллюминатор, я попыталась сориентироваться и без труда обнаружила в темноте небольшую светлую точку – фонарь-маячок, прикрепленный к хвостовым лопастям самолета.

«Прекрасно, – подумала я. – Теперь осталось только удачно пришвартоваться… Где там у нас то ли Витя, то ли Стасик?»

Я вновь включила внешнее освещение и трижды им помигала. Это был условный знак – «К швартовке готова!». В ответ прозвучал двойной удар по корпусу снаружи – «Подходи вплотную». Дальше каждый знал свою партию, как хороший музыкант в оркестре.

Я начала разворот, чтобы зайти с левого борта самолета, куда был присоединен швартовочный тамбур, но вдруг почувствовала, что «Скат» слегка закапризничал и принялся вдруг упрямо своевольничать, самостоятельно увеличивая дугу разворота.

– Это еще что такое! – воскликнула я сердито и чуть не ударила кулаком по приборной панели. – Ты должен меня слушаться!

Я прекрасно помнила, как мы водили такие аппараты на спецпрактике на Черном море и как я выделывала на своем «Коньке-Горбунке» под водой всевозможные кульбиты и фигуры высшего пилотажа, за что меня чуть не отстранили от практики…

Но «Скат» продолжал капризничать, забирая намного левее, чем я ему приказывала рулями. Я развернулась еще раз и посмотрела в нижний иллюминатор, сама не знаю зачем. Но в голове у меня сама собой складывалась стройная цепочка из выводов.

Меня постоянно сносит западнее самолета. Сносить меня может только течение, которого тут никогда не было, если верить гидродинамическим картам вод восточного прибрежья Каспия. Значит, это может быть только поверхностное движение массы воды, вызванное сильным ветром. Ветер здесь практически всегда дует северный. Поверхностную массу воды он увлекает тоже на север. Но склон дна заметно тормозит ее с восточной стороны, и толща воды слегка должна заворачивать к западу.

– Черт возьми! – крикнула я самой себе. – Она же столкнет самолет со склона!

Я поняла, что могу не успеть. Перед глазами уже возникла картина – как самолет начинает шевелиться, слегка сдвигается с места, фонарь-маячок качается у него на хвосте, затем он срывается с места и сначала плавно, потом, все убыстряя движение, устремляется вниз по склону дна, поднимая тучи ила и грязи…

Такие картины нужно отгонять от себя, это я знала точно. Дело не в том, что я верила в какую-нибудь мистику или телепатию с телекинезом. Я знала, что моя мысль или мои представления никак не могли воздействовать на самолет и сдвинуть его с места. Но они могли воздействовать на меня саму, на точность моих движений, на качество моих действий. И, начав швартовку, я могла слишком сильно толкнуть корпус самолета и сделать так, что картина, которую я себе представляла, осуществится на самом деле.

Я отогнала нежелательную картинку и представила, как я точно и надежно пришвартовываюсь к самолету, и он остается на месте, а не сползает постепенно по склону неизвестно на какую глубину.

Это придало мне уверенности. Еще раз развернувшись и проверив действие рулей управления, я привыкла к сносу на запад и, погрузившись на траверс самолета, начала сближение с ним. Я включила передний прожектор и увидела самолет прямо перед собой метрах в пятнадцати. И сразу поняла, что мои худшие опасения могут оправдаться – самолет явно сдвинулся вниз по склону по сравнению с тем положением, в котором я видела его, когда мы ныряли с аквалангами вместе с Игорьком…

Около самолета я заметила аквалангиста. Он держался около массивного сооружения, торчащего словно бородавчатый нарост на гладком, поблескивающем в луче прожектора теле самолета. Это было похоже на огромную пиявку, присосавшуюся к громадной рыбе.

То ли Витя, то ли Стасик махал мне рукой, очевидно поторапливая. Наверное, он тоже понял, что самолет понемногу сползает со склона и что мы можем не успеть спасти застрявших в нем людей.

Метров за семь до самолета я выключила тягу, переложила рули в обратное положение, не отклоняясь от прямолинейного движения ни на сантиметр в сторону, и включила двигатель торможения.

Струя воды из него била в сторону самолета и могла подтолкнуть его и сдвинуть с той точки, на которой он закрепился, но ничего другого мне не оставалось – любой другой способ швартовки требовал гораздо больше времени и не давал надежного результата. Вероятность промаха возросла бы в несколько раз, а промах – это толчок по корпусу самолета. Что будет после такого толчка – откуда мне знать? Я хотела действовать без ошибок, используя даже единственный шанс, если он у меня был.

Корпус самолета подошел вплотную к иллюминатору и закрыл собою всю видимость. Аквалангист, имени которого я, к сожалению, так и не успела выяснить, помог мне попасть в захваты точно и с первого раза, в этом, собственно, его задача и заключалась.

Я облегченно вздохнула.

– Ну, вот, собственно, и все! – сказала я сама себе. – Карета подана! Осталось открыть двери…