Трибунал для судьи - Вячеслав Денисов

В этот же день я потерял связь с Сашей. Я звонил ей в гостиничный номер, в Москву. Помня обещание вернуться раньше, каждые полчаса тревожил номер телефона ее квартиры в Тернове. Сейчас мое ментальное состояние было сродни тому, когда я ехал с Рольфом в поезде. Глупая, ненужная, бесчувственная качка, когда не хочется ничего делать. Голова не работает, организм замер. За два дня до того, как пес выздоровел, и за час до прихода с работы Алексея Холкина я набрал номер служебного телефона Пащенко.

– Антон?! Черт тебя побери! Куда пропал?! Я же сказал – сразу дай знать о себе!..

Далее шло длинное, изысканное, идиоматическое выражение.

Когда он иссяк и я почувствовал, что он приготовился к новому штурму, теперь уже – информационному, я вмешался:

– Вадим, у меня слишком много проблем. И все они начинаются с фамилии «Пащенко». Я признаюсь честно: кроме того, что меня подставил Лукин, я совершенно ничего не понимаю. У меня на руках едва не умер Рольф. Возвратиться мне в Тернов, Вадим? Или еще какую умную вещь подскажешь? С двойными билетами, с потерей удостоверения? Что происходит, друг?

На другом конце связи послышался вздох. То ли облегчения, то ли обреченности. Расстояние ретушировало оттенки чувств. Однако пауза была. А по сему – темна вода в облацех! Оставалось выяснить, что из того, о чем я размышлял, – правда, а что – паранойя. Хотя паранойей мне казалось все.

– АНТОН, ОТДАЙ ЧЁРТОВУ СОБАКУ.

Вадим, Вадим…

За долгие годы дружбы мы научились понимать друг друга с полуслова. С полужеста. А ты – так откровенно… «Отдай чертову собаку». И этот вздох… Дальше можешь ничего не говорить. Ты в курсе всего, Вадим.

Я повесил трубку. Теперь, без Пащенко, мне трудней во сто крат. Я предан вокруг. Всего одна ложка сахара заставила засахариться и встать колом, превратиться в неудобоваримое месиво то, что нарабатывалось годами. Взаимопонимание и дружба.

Почувствовав себя в западне, мой мозг стал совершать диковинные, многомиллионные операции в секунду. Передо мной поплыла кухня Холкина. Информация выбрасывалась на экран моего сознания телеграммными выкладками.

Первое. В розыск меня не выставят, потому что я не допрошен по убийству официально.

Второе. Меня «повели» сразу после моего отъезда из Тернова.

И тут.

Черт меня побери…

Почему я раньше не сказал себе эту фразу: «МЕНЯ ПОВЕЛИ СРАЗУ ПОСЛЕ ОТЪЕЗДА ИЗ ТЕРНОВА»?!

Может быть, я ее и говорил, но она прозвучала для меня ясно только сейчас!

Если бы меня «сдал» прокурор, то меня на вокзале Новосибирска не искали бы через некоторое время, а уже встречали бы вместе с собакой! У тех, кто меня искал, произошел «прокол» на направлении, обратном столице Сибири. Поэтому меня стали искать в направлении обратном. Это Вадим «увел» меня от них…

Убедиться в том, что происходит на самом деле, можно было лишь одним способом.

– Извини, Рольф. Сегодняшняя прогулка будет без тебя.

У меня был второй комплект ключей от квартиры, так что за проникновение к себе домой Алексея можно было не беспокоиться. Придавливая позывы совести за неблаговидный поступок, я разыскал у него в шкафу кусок эластичного бинта. Что-то мне подсказывало, что он мне сегодня обязательно пригодится. Как и дубинка Виолетты Штефаниц. Я разве не говорил, что не выбросил ее?

Мишу из «железки» долго искать не пришлось. Гораздо больше времени я потратил на то, чтобы добраться до железнодорожного вокзала. Сейчас главное – не столкнуться с Йети или с кем-нибудь из его джаз-банды. Не хватало только их дружеского – «Судья, ты куда пропал?!». Эта рок-группа мне понадобится чуть позже.

Вот и Миша. Та же нестираная рубашка, те же измятые погоны с тремя желтыми лычками. Судя по всему – зубы у него здоровые, ибо только такими можно наесть такое лицо. О лицо Миши можно ломать бейсбольные биты. Моя дубинка во внутреннем кармане куртки шептала мне: «Антон Палыч, может, уйдем, а?». Уйти я не мог. Стремление к истине, свойственное судьям, помноженное на любознательность бывшего следователя прокуратуры, мешало мне вернуться.

Миша курсировал по вокзалу, как бригантина со сломанной астролябией. Повторяя его путь в десятке метров позади, я чувствовал себя полным идиотом. «Железный» Миша выпил на халяву у стойки закусочной уже три стакана чая и, втихаря за углом, бутылку пива. После этой гремучей смеси я ждал момента истины. Но молодой сержантский организм продолжал стойко держаться. Он пережевал еще два пирожка с капустой и направился на улицу. Если он и сейчас не пойдет в туалет, то это не российский милиционер, а киборг. Однако, вопреки мнению о том, что все воспитанные люди должны оправлять естественные надобности в соответствующих для этого местах, сержант Миша, на ходу прикладываясь свободной от дубинки рукой к ширинке, стал сворачивать за угол вокзала.

Я терпеливо ждал, любуясь картиной. Вот он, символ вокзального милиционера – сержант Миша, прогнувшийся к стене. Могучая, обтянутая в засаленную форму фигура защитника закона, стремящаяся одной рукой удержать два предмета. Вторым предметом было резиновое изделие ПР-73. Молодой человек был настолько увлечен прогоном через свой организм чая с пивом, что вряд ли чувствовал, как позади него на кисть своей правой руки наматывает бинт хорошо знакомый ему мужик. Я не зря употребил термин «чувствует». Человек, ведущий борьбу с криминалом, не слышит, а чувствует. Особенно это относится к чувству собственной опасности. Это у него на уровне подсознания. Миша с криминалом не боролся. Судя по его спокойным водящим движениям, он был очень далеко от этого места. Я ждал. Ждал, потому что прекрасно знал – в такие мгновения человека даже змея не жалит. Хотя имел полное право прямо сейчас вдолбить его бестолковый лоб в серую стену вокзала. И выиграл бы на этом в два раза. Но я ждал.