Тюрьма, зачем сгубила ты меня? - Владимир Колычев

– Да, забыл сказать. Кидалы моего больше нет, – сказал он, вспомнив о том, что хотел сказать жене сразу. – Скачка, ублюдка, которых свет не видывал…

– Я знаю, умер он.

– Денег я никому не должен.

– Знаю… Вика говорила. Она раньше в прокуратуре здесь служила, и в тюрьме часто по работе бывала. Она многих здесь знает… Какой-то Сизов сказал ей, что с Михалевым до его смерти говорил. Тот рассказал, как нас дурил, отказался от претензий к тебе, а Сизов разговор этот на пленку записал…

– Больше он ничего не говорил ей? – пристально глядя на жену, спросил Карцев.

– Вроде нет. А что такое?

Похоже, она была искренне удивлена его настойчивостью. Похоже, она действительно ничего не знала. А Вика – баба, она бы обязательно растрепалась… Значит, Сизов – настоящий мужик, если ничего не сказал.

– Ничего… Михалев, думаешь, как умер?

– Не думаю я ничего. Собаке собачья смерть…

– Собака не собака, а сама нечистая глаз на него положила. Оттого и сердце остановилось.

– От чего от того?

– Чертовщина у нас какая-то в тюрьме. Привидения какие-то…

– От такой жизни здесь все, что угодно померещится.

– Да нет, в самом деле чья-то душа по тюрьме ходит. Как только появится, так труп… Не так давно одного похоронили. А на днях Скачок загнулся. Привидение, говорят, в камеру к ним шмыгнуло. Скачок посмеялся, а через сутки его вперед ногами из камеры вынесли…

– Ерунда, нет никакого привидения. Зря боишься.

– Я?! Боюсь?! – пренебрежительно усмехнулся Карцев. – После того, что со мной здесь было, я теперь самого черта не боюсь. Привидение… Поверь, люди здесь намного злее, чем самый лютый бес.

– Верю, – легко согласившись с мужем, кивнула Катя. – Человек страшней любого привидения…

В камеру после свидания с женой Георгий входил, как к себе домой.

Вторую неделю он в этом курятнике, и уже давно понял, что нет здесь никого круче, чем он.

Первые пару дней он вел себя тише воды, ниже травы, но потом и очень быстро распоясался. Позавчера жестоко избил Сережку, прихвостня смотрящего за камерой. А вчера выбил зуб самому главпетуху, загнал его под шконку, а сам занял его место… Одно обидно, теперь его будут считать главным петухом в тюрьме. Жесть, гнилой респект…

Камера мало отличалась от той, в которой его опустили. Та же вместимость, то же примерно наличие, только в двести двадцать шестой камере не было петуха у параши, когда он туда заехал. А здесь их было целых трое. Двое сидят на голом полу, шушукаясь о чем-то, третий драит, намывает унитаз. Ленка, Дашка и Малашка. Еще и Толька, бывший смотрящий из-под ближней к сортиру шконки выглядывает…. Сережке повезло больше, Карцев не стал опускать его ниже плинтуса, лишил привелигерованного положения, но на шконке оставил.

Ленке он дал пинка с такой силой, что бедный парень ткнулся головой в фаянсовую чашу. Досталось и Тольке.

– Сгинь, пидар! – гаркнул на него Карцев.

Он поднял ногу, чтобы ударить его по голове. И ударил бы, если бы Толька не спрятался.

– А это кто такой? – непонятно к кому обращаясь, спросил Георгий.

За столом, в позе униженного ходока-просителя сидел жалкого вида парень. Лет двадцати пяти от роду, маленький, худосочный, если не сказать, костлявый, под глазом огромный синяк, разбитая губа опухла. Завидев Карцева, он вздрогнул и вскочил.

– Левка я, Ситник, – вжав лысую голову в плечики, назвался он.

– Левка? Алевтина, значит?

– Нет, Левка… Я по беспределу, не по своей воле…

– Когда, где?

– Да еще по прошлой ходке… За девчонку сел, ну меня и…

– Здесь как оказался?

– Так это ж, дурака свалял. В хату заехал, а не сказал, кто такой…

– Что, и народ в камере зашкварил? – нахмурившись, сурово спросил Карцев.

Плевать он хотел на тех, чью арестантскую честь запятнал этот гад. Пусть их всех зачморят и опетушат, лишь бы только в триста тринадцатую камеру не загоняли. А то ведь битком в хату понабьются, да еще права качать начнут…

– Ну, получается, что да, – еще больше сжался Левка.

– Как раскусили?

– Малява по мою душу пришла.

– Почему жив до сих пор?

– Так это, били ж… Если б не инспектора…

– Кто?

– Ну инспектора. Надзирателей так сейчас называют…

– Ты, случаем, не мент, если все знаешь?

– Нет, за это будь спокоен…

– А не спокоен я. За то, что ты пидар гнойный, не спокоен… В нашу камеру пришел, народ шкварить? – презрительно, спросил Карцев.

– Так это, здесь же все такие! – в испуге изумленно захлопал глазами Левка.

– Какие такие?

– Зашкваренные… Ну, петухи…

– Кто здесь петух? – взвыл Георгий.

– Ну все… – опуская глаза, буркнул Левка.

– Ах ты, мразь!

Карцев схватил новичка за грудь, затащил его в угол камеры, не попадающий в сектор обзора со стороны надзирателя, и со всей мочи ударил его кулаком в челюсть.

Левка сильно ударился головой о стену и, теряя сознание, сполз на пол. Карцев не на шутку перепугался. Нагнулся, нащупал пульс. Жив.

Все обошлось. Левка пришел в себя, кое-как забрался на свою шконку там и затих.

Утром после завтрака Карцева вывели из камеры для встречи с адвокатом. Пухлый, розовощекий Илья Данилович встретил его, как всегда, приветливо. На иное и рассчитывать было нельзя, зная о тех гонорарах, которые он получал за свою работу.

В кабинете было прохладно, но у Ильи Даниловича на лбу выступила испарина. Он смахнул ее платком, в который тут же продул нос.

– Нездоровится что-то, в жар бросает, – смущенно улыбнувшись, сказал он. – Пора менять направленность.

– Какую направленность? – подозрительно покосился на адвоката Карцев.

– На гражданские дела переходить надо, а то устал я уже от этих тюрем. Вредно здесь находиться.

– Да? Не знал.

Илья Данилович как будто не заметил сарказма.

– Да, да, вредно, – подтвердил он. – И для психики вредно, и вообще…

– Туберкулез, СПИД…

– Ну, на счет СПИДа не знаю, а туберкулез здесь гуляет… И эти слухи…

– Какие слухи?

– Говорят, привидения у вас здесь водятся. А я человек впечатлительный…

– Привидения? Кто говорит?

– Да сегодня пропуск оформлял, говорили, эти, из охраны… Сегодня ночью привидение по третьему этажу бродило, по тюремному коридору. Надзиратели, говорят, видели. Ужас. Души замученных, невинно репрессированных маются…