Война нервов - Михаил Нестеров

Моника Орсини сделала выбор в пользу рейса самолета, вылетающего в Сантьяго ночью. Она не любила глазеть в иллюминатор, хотя предпочтение отдавала крайним к борту местам.

Девять тысяч километров пути пролетели как один час. Она хорошо выспалась, «высидела» очередь в туалет, часто посматривая на световое табло со своего места.

Отказавшись от завтрака, открыла шторку иллюминатора, поджидая, когда под крылом самолета, начавшего снижаться и менять направление полета, откроется завораживающая панорама столицы Чили. Еще основатели Сантьяго постарались спланировать город таким образом, чтобы зеленые парки заполняли пространство между городскими окраинами и окружающими со всех сторон долину Андами. Моника бывала в разных городах, но ничего красивее, чем Сантьяго с высоты птичьего полета, не видела.

Моника покосилась на соседку, полноватую даму неопределенного возраста. Что видит она, наваливаясь на Монику и прерывисто дыша в ухо, вцепившись при этом в подлокотник кресла? Может быть, видит совсем другое, то, что хочет увидеть. Вероятно, перед ее глазами затянутый смогом мегаполис, в котором проживает треть 14-миллионного населения Чили.

– Боитесь высоты? – спросила она соседку.

– Даже на каблуках голова кружится, – призналась та. – Хотя понимаю, что пешеходу, желающему не попасть под машину, по улицам лучше не ходить. Жалко, что мы разговорились только к концу полета.

– Мне тоже, – дежурно улыбнулась Моника.

Она вспомнила о телефонном разговоре с представителем сыскного агентства лишь в зале прилета. Моника хмыкнула, направляясь к высокому парню с белым листом бумаги в руках. МОНИКА ОРСИНИ – было выведено на ней крупными буквами. Она остановилась в паре шагов от него и поздоровалась:

– Привет! Моника Орсини – это я.

Джеб ответил ей улыбкой, демонстративно бережно сложил лист бумаги и убрал его в карман теплой джинсовой куртки.

– Здравствуйте. Называйте меня Женей.

– Хороший английский, – заметила Моника. – Раз вы здесь, помогите с багажом. Сколько у вас рук? Всего пара? Жаль. Пойдемте со мной.

Они стояли в толпе пассажиров прибывшего из Вашингтона рейса. Лента конвейера тащила на себе по кругу сумки, чемоданы, свертки. Моника показывала на свой багаж и кивала: «Да, да, берите этот чемодан. Это мой. И еще та сумка. Отлично, вы молодчина!»

Еще бы немного, и Блинков оробел бы в компании этой раскованной и деловой женщины. Но, похоже, она знала меру. А может быть, слегка растерялась на привокзальной площади. Она шагнула к такси и спросила водителя:

– Esta libre?[11]

– Si, naturalmente[12], – оживился тот.

Блинков окликнул Монику и кивнул на темно-синий «Понтиак».

Моника выразительно выпятила губу:

– Позаботились о машине? Мило. Когда же вы успели?

– Я прилетел вчера. – Блинков положил сумки на капот багажника и открыл дверцу. Помог Монике погрузить багаж в салон.

– Вы где остановились? – Она продолжила спрашивать, когда «Понтиак» влился в редкий для этого часа поток машин.

– Мотель «Ла-Плата», – ответил Джеб. – Это к северо-востоку от Сантьяго.

– Знаю эту дырищу. – Моника пренебрежительно хмыкнула. – Мои родители живут в Эль-Арраяне. Знаешь, – она незаметно перешла на «ты», – это местечко стало убежищем для горожан. Они построили комфортабельные, прохладные дома в долине реки. Парк тянется по каньону. Тропинки петляют вдоль берега, а затем поднимаются к отвесным стенам каньона. Иногда, во время паводков, тропинки заливает водой.

– Похоже, мне вряд ли захочется уезжать из ваших мест.

– А то! – Моника по-свойски похлопала Джеба по плечу.

Эль-Арраян встретил гостей утренним морозцем, уютом, о котором Моника не переставала твердить.

К ее приезду дом с мезонином и широкой террасой родители украсили еловыми лапами. Бордюры подъездных дорожек покрыли свежей известью. И сами принарядились. Блинкову еще ни разу не приходилось видеть таких странно одетых людей. Отец Моники, словно он был негром, а не потомком индейцев мапуче, не мог пошевелиться в черном сюртуке с длинными фалдами и синих потертых джинсах. Он походил на вышколенного дворецкого, готового, однако, перечить хозяину по любому поводу.

Мать Моники, одетая в полосатую блузку и узкую юбку, держала в руках сумочку, словно готовилась к приему королевской особы; дрожала от холода, как от волнения.

В общем и целом они были готовы к последнему снимку.

Моника, маскируя неловкость перед гостем, тихо сказала ему:

– А ведь они много лет прожили в Америке.

– Я их понимаю, – лаконично ответил Блинков. И неожиданно понял одну вещь: все внимание родителей Моники было приковано к нему, а не к дочери. Но не потому, что они ее не видели всего год, а его вообще никогда. Он разобрался со взглядом женщины, у которой с Моникой было много общего, когда она перевела взгляд на дочь и одобрительно кивнула.