Русский калибр (сборник) - Пётр Разуваев

Покинув кабинет, я грустно побрёл дальше, и ноги сами привели меня в зал, который архитектор упрямо предпочитал именовать «спортивным». На самом деле это место имело со спортом очень мало общего и было полностью скопировано с додзё в Осаке, откуда меня когда-то с треском выставили за «неумение вести себя достойно». Мне тогда было пятнадцать лет, и я тайком от своего Учителя, Ёсиды Коцукэ, пришёл в эту школу карате-до, желая сравнить своё «мастерство» с тем, что могут и умеют мои ровесники. В Японии иностранцы никогда не пользовались большой любовью. Я говорил по-японски, как японец, и жил в Осаке с пяти лет, но это не имело для учеников школы никакого значения. Шутки, пакости, подножки — нормальная ситуация, японская традиция подразумевает беспрекословное подчинение младшего старшему, и мне было положено сносить все проявления «национального характера» с благодарностью. Закончилась эта идиллия, когда ученики старшей группы в очередной раз решили подшутить над «этим гайдзином». Шутки не получилось. Найдя свою одежду на полу насквозь мокрой, с японской аккуратностью завязанной множеством узлов, и вдобавок получив оплеуху от старшего ученика, я на несколько минут утратил контроль над собой. Этого времени оказалось достаточно. В итоге десяток ребят моего возраста, которые уже несколько лет обучались в этом додзё , получили в общей сложности одиннадцать переломов. Руки, ноги, челюсти и даже один сломанный нос затесался в этот печальный список. Скандал замяли лишь благодаря тому, что старший ученик, также оказавшийся среди пострадавших, виновниками случившегося назвал себя и своих товарищей. Узнав обо всём, Ёсида Коцукэ несколько месяцев не желал видеть меня. Из этой истории я тогда сделал два вывода: «Искусство», которому учил меня Коцукэ-сан, было во сто крат совершеннее, чем всё, чему обучали в именитых и прославленных додзё . Ёсида Коцукэ происходил из старинного самурайского рода, корни которого терялись в эпохе Хейан, и навыки, которые передавались в его роду из поколения в поколение, служили только одной цели: уносить жизни врага, сохраняя свою жизнь для дальнейшего служения господину. Что же касается второго вывода…

«Запомни, — сказал мне Коцукэ-сан в день нашего примирения, — цапля ловит лягушку не из любопытства. Она отнимает чужую жизнь для того, чтобы сохранить свою. Таков и Путь Меча — лишая жизни, он сохраняет её. Твоё тело — меч, твой разум — ножны меча. Осознай свой Путь, и тогда в твоей жизни не останется места недостойным поступкам».

Эти слова я запомнил на всю жизнь.

В брайтонском доме было слишком мало места для зала, поэтому четыре-пять раз в неделю я ходил на тренировки в школу, принадлежавшую корейцу по имени Чо Сун Сэн. До моего появления кореец не без оснований считал себя мастером кендо, но первый же поединок на деревянных мечах надолго поверг его в изумление. Помня наставления Ёсиды Коцукэ, прежде я всегда старался избегать публичных поединков, поэтому схватка с корейцем была едва ли не первым боем на мечах, проведённым по всем правилам. Бой длился пару минут, и за это время был нанесён только один удар, оказавшийся одновременно первым и последним. Удар нанёс я. Выяснилось, что кореец даже не подозревал о возможности существования той техники иаидзюцу , которую я привык считать единственно возможной и правильной. Движение, которым вынимается меч, заканчивается нанесением удара, но это одно движение, которое занимает доли секунды. Я оттачивал его годами, стоя, сидя на коленях, и даже лёжа, учась поражать мечом до пяти целей за время, равное одному вдоху стоявшего за моей спиной Ёсиды Коцукэ. Если Учитель успевал вдохнуть воздух и выдохнуть его, деревянный меч обрушивался на мои плечи и рёбра. За долгие годы тренировок я успел позабыть о том труде, с которым давалось мне когда-то искусство кендо, и первое время никак не мог взять в толк, почему Чо Сун Сэн, которому я десятки раз показывал свой вариант «удара в четыре стороны», раз за разом не может его повторить. И лишь потом, через несколько месяцев, я вдруг понял, в чем причина его неудач. «Цапля ловит лягушку не из любопытства». Кореец был мастером, но это было спортивное мастерство, в котором больше внешней эффектности, чем внутренней решимости. Его учили выступать и побеждать, меня — сражаться, убивать и оставаться живым. Нанося «удар в четыре стороны», кореец стремился поразить четыре мишени. А я убивал четырёх врагов. В этом и заключалась вся разница.

Осторожно ступая босыми ногами по гладкому деревянному полу, с внезапно нахлынувшей радостью я буквально кожей вспоминал это ощущение упругости прохладного дерева, знакомое с раннего детства, особый запах, царивший в додзё , утреннюю свежесть воздуха, вливавшегося через раздвинутые перегородки… На стене висело полотнище с изречением Мусаси, которого мой Учитель считал величайшим воином Японии. Искусно вышитые чёрным шёлком иероглифы гласили: