Охота за общаком - Сергей Майдуков

По истечении еще нескольких дней на загородной дороге, ведущей к бывшему мотодрому, появилась велосипедистка в джинсовых шортах и легкой белой блузке, надувающейся на ветру. Поверх блузки мотались завязанные в хвост волосы с медным отливом. Украшений на девушке не было, если не считать пары дешевых колечек и незаметных звездочек в ушах.

Это была Лариса. Еще вчера она не думала, что вернется. Подруга свела ее с художником, надолго уезжающим в Испанию и сдающим мастерскую. Получалось дешево и совсем рядом с квартирой. Это позволяло не тратить столько драгоценного времени на поездки. И была еще одна причина, заставлявшая Ларису взять паузу. Она не была уверена, что вправе разрушать тот союз, что сложился у мужчин, не хотела быть черной кошкой, пробежавшей между ними. Они оба нравились ей в равной мере, хотя настоящее влечение Лариса испытывала только к одному из них. Влечение это было сильным, однако стоило ли оно того, чтобы ломать жизнь себе и другим? Интуиция подсказывала Ларисе, что добром эта история не кончится, внутренний голос твердил, что от мужчин из автомастерской лучше бежать без оглядки, пока еще не поздно.

Убежать не получалось. Еще вчера Лариса была уверена, что несколько дней разлуки избавили ее от привязанности, и встретилась с бывшим сокурсником, Женей Святошиным. Чтобы исцелиться окончательно и попросить его привезти ее вещи из мастерской.

Они сходили в кафе, поели, выпили и отправились к Жене, чтобы завершить приятный вечер в постели. Это было бы закономерным итогом их отношений: он ухаживал за Ларисой года два, безуспешно добиваясь от нее если не взаимности, то хотя бы близости. Девушка же держалась, как оловянный солдатик. Ведь, сдав позиции, она открыла бы ему (и, возможно, его окружению) тот не заслуживающий восхищения факт, что в свои двадцать пять лет была… девственницей.

Но пришло время покончить с этим. Выйдя из ванной комнаты в свежей Жениной рубашке, Лариса обнаружила, что он успел не только расстелить постель, но также раздеться и лечь. Женя дожидался ее под тонкой простынкой, многозначительно оттопыренной в самом интересном месте. Оттягивая время, Лариса подошла к открытому окну. Ей захотелось сложить руки под грудью, но она сдержалась, подумав, что от этого, небось, задерется и без того короткая рубашка.

— Давай, — тихо позвал Женя и похлопал ладонью по матрасу.

Внешне он походил на одного известного певца и, возможно, знал это, потому что носил такую же прическу.

— Сейчас, — сказала Лариса. — Хочу спросить тебя кое о чем.

— Я тебя люблю, — быстро произнес он. — И готов жениться, если что.

«А если ничего, то не готов?» — подумалось.

Кроны тополей, достающие до шестого этажа, закрывали обзор. На них падали пятна электрического света. Среди листвы висели пушистые кисти, ночной ветерок гнал мимо окна обильный пух, напоминающий снег.

Лариса повернулась к Жене и одернула подол рубашки. — Скажи, ты хотел бы прыгнуть на мотоцикле с трамплина?

Его брови поднялись.

— Зачем?

— Просто. Для интереса.

— Мне это абсолютно не интересно, — скривился Женя. — И вообще, я байкеров недолюбливаю. Носятся, как очумелые. Если бы сами себе шеи ломали, то еще ладно, так они же еще и чужие жизни под угрозу ставят.

В его словах была немалая доля правды, но прозвучало это так, словно он завидовал мотоциклистам и ненавидел их за то, что сам не отваживается проделывать то же, что они.

Лариса поскучнела. Будь они с Женей близкими людьми, он непременно уловил бы перемену в ее настроении, но он только похлопал по постели:

— Иди ко мне, Ларчик. Ну? Я так ждал этого.

«Зовет, как кошку», — подумала она.

— А если бы ты был механиком, Женя?

— Что? — изумился он. — Каким механиком?

— Авто, — пояснила Лариса. — Ты бы хотел создать собственными руками самый мощный на свете двигатель?

— Руками? — переспросил Женя. — Мы в двадцать первом веке живем, Ларчик, опомнись. Какие самоделки? Какие кулибины? Вчерашний день. — Он привстал, протягивая руку. — Давай, давай. Хватит мое терпение испытывать.

— Я сейчас, — повернулась Лариса.

Она вышла и вернулась уже полностью одетой, чтобы попрощаться.

Он попытался ее удержать — вскочил с кровати в чем мать родила. Пришлось спасаться бегством, потому что его нагота не вызывала у Ларисы ничего, кроме отвращения.

Зато теперь, возвращаясь в мастерскую, она чувствовала себя почти счастливой и такой свободной, что, казалось, набери она побольше воздуха в грудь — и полетит, полетит, все выше и выше, куда глаза глядят.

А глаза ее глядели туда, где вскоре должно было появиться знакомое здание под серой шиферной крышей.