Специальный рейд - Сергей Самаров

Только Зарема, когда задумывалась, сама никак понять не могла, почему именно ей эти испытания выпали. Почему не кому-то другому – не подругам ее, не соседям. Неужели им не нужно укреплять веру? Конечно, всем испытаний хватило с избытком. Нет во всей Ичкерии, как нет и во всей Чечне[7], тейпа, который мог бы сказать, что сохранил всех своих мужчин. А если бы и нашелся такой, то потерял бы уважение других, и другие бы назвали всех мужчин этого тейпа женщинами. Но большего горя, чем у нее, Заремы, она даже по рассказам не знает. Хотя, наверное, свое горе для каждого самое больное, самое непереносимое.

Зураб что-то долго говорил, что-то рассказывал капитану Басаргину. Наверное, то рассказывал, о чем не хотела вспоминать сама Зарема. Он освободил ее от этой тяжелой обязанности. Капитан сидел молча и хмуро, ритмично постукивал ручкой по чистому листу бумаги, ничего не записывая, иногда и у Зураба спрашивал, но у Заремы, слава Аллаху, нет. Только бросал на нее взгляды. Она эти взгляды чувствовала, хотя смотрела по-прежнему в пол.

Потом они говорили оба. А она не слышала. Она думала о том, что Арчи проснулся уже и испугался, потому что нет рядом с ним матери. Опять нет, как тогда, когда он проснулся в госпитале, а потом увидел ее перевязанную и не умеющую вставать. Как плохо, когда дети просыпаются и пугаются. Еще хуже, если они вдруг обнаруживают свою маму забинтованной и загипсованной. Откуда может ждать радости ребенок, несколько раз переживший такое...

Хорошо бы когда-нибудь купить Арчи игрушку и хоть тогда увидеть в его глазах радость...

* * *

– Вам трудно будет... Вам, конечно, очень трудно будет... – сказал капитан Басаргин, и она вдруг поняла, хотя ничего не слышала из разговора мужчин, что они пытаются придумать, как помочь ей.

А можно ли ей вообще помочь? Они что, могут вернуть ей Адлана? Они могут помочь ей вернуть отца? Они могут восстановить здоровье Арчи? Они ее саму, Зарему, могут опять сделать здоровой и веселой? О чем тогда они говорят? К чему тогда вообще все эти разговоры...

– Не надо ничего... Ничего мне от вас не надо... – сказала она, попыталась встать, но ноги ее не держали. – Я ничего не хочу...

– Вам не надо, надо вашему сыну. Придет и в Чечню нормальная мирная жизнь. Сын вырастет, и ему долго еще жить предстоит и внуков ваших растить...

– Мы не знаем, что такое нормальная мирная жизнь. Я еще ребенком была, когда она кончилась... – откуда-то вдруг голос прорезался, сопротивляться захотелось, высказаться. Вспомнилось, что отец говорил раньше, до того, как купил себе автомат. А говорил он, что Москва предала Чечню. Растравила и бросила на произвол судьбы. После этого вспомнились и другие слова, что говорили сначала бородатые вооруженные люди, потом, когда с ними встал, и Адлан. – Зачем вы вообще пришли в наш дом, на нашу землю... Зачем?

– А зачем чеченцы пришли в Москву? – все еще спокойно, но уже с напряжением в голосе сказал капитан. – Их сейчас там не меньше, чем здесь...

– Они что, мешают вам жить, как вы привыкли?

– Почти каждый чеченец в Москве если сам не бандит, то помогает бандитам. Не работают чеченцы на заводах, не встретишь чеченца на стройке. Чем они занимаются?.. Мне рассказать или вы сами это знаете? Вы должны это знать, потому что это знают здесь все.

Да, честно говоря, Зарема сама прекрасно знала по разговорам, как живут чеченцы в Москве. Так же живут, как здесь. По закону сильного. И там сильные не дают слабым жить спокойно, и здесь не дают.

– Оставили бы вы нас в покое... – сказала она тише.

– Мы оставляли вас в покое. Вы, очевидно, забыли это. Покой вам предоставили. Но чем этот покой обернулся? Для вас для всех, для жителей Чечни? Чем? Напомнить? Но если бы еще только это!.. Вы же еще и в Дагестан пришли! Вас туда звали? Вот теперь вы и пожинаете плоды...

– Меня в покое оставьте... – уже не за всех чеченцев, уже только за себя попросила она едва слышно, потому что знала, сколько в его словах правды.

* * *

Она знала только свою маленькую правду, правду, которая касалась только ее лично. Но и чувствовала при этом, что не капитану Басаргину, а кому-то там еще, в Москве, рангом и званием повыше, имеющему карман потолще и рожу пошире, эта война нужна. Кто-то там, в Москве, наживается на этой войне, набивает свой карман. Точно так же, как здесь, в Чечне, есть люди, которые наживаются за счет войны и не хотят, чтобы она прекратилась.

Но почему отвечать за все это должна она, Зарема? Почему страдать из-за этого должен ее маленький Арчи, который разучился улыбаться, перестал говорить и слышать! Почему другие люди должны отвечать за это? Соседи, знакомые, родственники и чужие? Почему ее мать должна остаться одной на старости лет, когда Зарема не выдержит больше собственных испытаний?

И что тогда с Арчи станет?

* * *

– Трудно сейчас устроиться куда-нибудь... Я попробую... – сказал капитан Басаргин.

Зарема опять не слушала, что говорят между собой мужчины. Поняла только последнюю фразу. Она вдруг дошла до сознания. Ее попробуют на работу устроить. Работа и возможность получать зарплату – это возможность жить и кормить сына. Это возможность купить сыну какой-нибудь подарок, чтобы попытаться вызвать в его глазах радость.

Кто знает, может быть, капитан в самом деле сумеет найти для Заремы работу? Сколько людей здесь, в Чечне, о работе только мечтают? Неужели ей так повезло? Зарема размечталась и даже взглянула благодарно на Зураба. Это и он тоже помогает. Он помогает, а не мстит...

* * *

Зураб отвез ее в деревню на своей милицейской машине. Один не поехал. Он никогда не ездит один, как и все милиционеры. На заднее сиденье сели еще трое с автоматами. Неприятно это было. Неприятно, что привозят ее домой милиционеры на машине. Люди могут плохо подумать о Зареме. С милицией в деревне никто не дружит. Это считается позорным – дружить с милицией. Но ее не спрашивали, на чем отвозить. А сил на то, чтобы пешком пройти двадцать два километра, у нее не было.

– Здесь... – сказала она, когда машина поравнялась с ее домом.

До дома матери можно и пешком дойти. Не хотелось, чтобы мать видела милиционеров. Не хотелось, чтобы Арчи их видел.