Подвиг Севастополя 1942. Готенланд - Виктор Костевич

Я улегся на диване, Грубер разместился на столе, Юрген устроился на полу. В отличие от нас, имевших возможность дремать по дороге, он был донельзя измучен и заснул моментально – обнаружив за собою скверную привычку храпеть. Между прочим, Елена утверждала, что это свойственно также и мне, но я ей не верил – сам за собой я такого не замечал, а Зорица ни на что подобное не жаловалась. Интересно, кстати, храпит ли мерзавец Тарди?

Мне не спалось, я чувствовал неясную, нарастающую тревогу. Убитая девушка (женщина – какая, к черту, разница) словно живая (боже, что я несу) стояла (лежала) передо мною на обгоревшей и вытоптанной траве. Молодое, не очень красивое лицо (хауптшарфюрер был прав), светлая челка под грязной косынкой. Разбросанные в стороны белые, не очень-то южные руки, задравшаяся над коленями суконная юбка, ноги в солдатских сапогах из грубой искусственной кожи. Роза из совхоза… Икорников… Услышав, что Грубер ворочается на столе, я тихо спросил:

– Не скажете, кто такая Софья Перовская?

Мой вопрос не удивил зондерфюрера.

– Русская террористка. Вроде вашего Обердана.

– Кого она убила?

– Царя-Освободителя. Она была не одна. И строго говоря, убила не она. Но ее повесили вместе с другими. Первого марта. Хотя нет, первого марта они как раз убили. По новому стилю тринадцатого. Для прошлого века двенадцать дней разницы. В его карету швырнули бомбу. Как в Гейдриха.

Я попытался заглушить тревогу шуткой.

– Этот царь освободил Россию от большевизма?

– Нет, – ответил Грубер, – Россию он освободил от крепостного права, а Болгарию от турок.

Я продолжал шутить, стараясь отогнать отвратительное видение, дикое, невыносимое, непостижное, мерзкое.

– Так эту Перовскую, возможно, подослали мстительные османы?

– Нет, они были идейными борцами.

– За что?

– За освобождение России и счастье трудящихся.

– А-а. Слушайте, Клаус, а что такое совхоз? То же самое, что колхоз?

– Совхоз – это советское хозяйство, а колхоз – коллективное.

– В чем разница?

– В форме собственности. Но знаете, Флавио, я не сильно интересовался земледелием. Больше Пушкиным.

Он явно хотел окончить разговор, но я боялся остаться один. Наедине со всё более гадкими мыслями, из тех, которые боишься выразить словами, даже безмолвно.

– Великий поэт, я знаю. Что-то вроде Леопарди, правда?

– Современник.

– Слушайте, прочтите что-нибудь. По-русски. Хотелось бы услышать.

Грубер ответил не сразу. Видимо, выбирал, что прочесть.

– Вот ведь дерьмо, – сказал он наконец с искренней досадой в голосе, – ничего подходящего в голову не приходит. Всякая ерунда. Впрочем, какая вам разница?

– Действительно, – поддержал его я, – какая мне разница, всё равно не пойму.

Грубер шмыгнул носом.

– Верно. Тогда послушайте русский стишок про иностранных журналистов. Внимайте, миланский вития.

И легонько прыснув, зондерфюрер продекламировал – тихо, чтобы не разбудить Юргена, но в то же время с некоторым чувством:

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиной сверкая,

Не встанет русская земля?

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

– Ваш слух усладился, Флавио? – спросил он, закончив чтение.

– Звучит довольно бодро, – великодушно похвалил я московского барда. – И что это значит?

Ответом было молчание, показавшееся мне тяжелым. Возможно, из-за темноты. Немного погодя я услышал, как к прерывистому храпу Юргена присоединилось ровное дыхание слависта. Грубер спал крепким сном человека с чистой совестью – или с железными нервами.

Мне же долго еще не спалось. Будем считать, из-за нервов.